Лисиный перстенек полностью

И тогда Гальяш увидел. (Или, может, видел-то он все время, а только сейчас уразумел.) Ночь, и звезды, и кружение теней, и блики волшебных огней, и этот почти торжественный, по-своему праздничный путь по незнакомой тропе, и россыпь бриллиантов росы в высокой траве, которая не знала косы, – все это, пусть и тревожило сердце, смущало неизвестностью, было красивым.

Даже еще красивее под мрачной тенью тревоги.

Не потому ли эта красота отзывалась внутри полузнакомой – или полузабытой – песней?

И по какой-то причине тревожная красота эта бередила сердце. Гальяш чувствовал тонкую иголочку под ребрами слева. Даже, удивившись, приложил руку к груди, чтобы почувствовать, как испуганно бьется там жизнь. Может быть, грусть накатывала волнами потому, что в ощущении прекрасного жила, помимо удовольствия, еще и горечь – от осознания, что ночь, и звезды, и огни раньше или позже закончатся. Исчезнут.

– Я… я здесь никогда не был, – глухо сказал Гальяш, водя по крупному желтому песку носком сапога.

Сказал, просто чтобы не молчать; горечь поднималась в нем, словно вода в паводок, все выше и выше, сдавливала горло, и Гальяш боялся расплакаться, как маленький. Но Ирбен поглядел очень серьезно и наклонил голову в знак согласия.

– Просто мы не совсем «здесь», – ответил. – И… не очень «сейчас».

Гальяш кашлянул и зябко повел плечами. Он не особенно понимал, что бы это могло значить – не здесь и не сейчас, – но какое-то странное несоответствие чувствовал. Все вокруг как бы немного сопротивлялось его присутствию, выталкивало прочь, будто упругое течение.

– Смотри, – шепотом сказал Ирбен и кивнул куда-то вбок, легко коснувшись руки Гальяша.

Тот повернулся и увидел, как мелькнула в придорожных зарослях рыжая шерсть. Тяжело дыша, Чур вывалился на песчаную дорогу из темноты, деловито подбежал, неся что-то в пасти. Ирбен торопливо нагнулся к нему, вытащил из острых лисиных зубов несколько длинных стебельков. Улыбнулся и благодарно потрепал усталого зверя за ухо.

– Чур у нас молодец. – Ирбен показал Гальяшу блекло-голубой цветок. – Видишь? Вот это – жабер-трава, лучший помощник для тех, кто ищет сокровища! То что надо!

Надутый от важности Чур глухо тявкнул, вставив в разговор свое веское лисье слово – наверное, что-то вроде «можете не благодарить».

– Ага… – выдавил Гальяш. Он не понимал, как здесь пригодится какая-то там луговая травка, пусть даже и волшебная.

Ирбен с неимоверно уверенной миной сунул цветок жабер-травы Гальяшу в руки, а сам глубоко вдохнул и выдохнул.

И поднес пастушью дудочку к губам.

Вид у него стал очень сосредоточенным, взгляд полузакрытых глаз – неуловимым, но одновременно строгим. От всей его фигуры так и веяло строгостью и размеренностью, и все было неслучайным, уместным, выверенным и точным: движения пальцев, трепет ресниц и даже волны разбросанных по плечам кудрей.

Из этой строгости и размеренности рождалась музыка – как ни удивительно, вовсе не строгая и размеренная, а странная, дикая, дивная, как сама эта ночь, которая была не здесь и сейчас, а – никогда-и-нигде.

Гальяш не раз слышал, как поют пастушьи дудочки-жалейки: у кого-то лучше, у кого-то хуже, у кого-то – и вовсе так, что даже козы разбегаются с отчаянными испуганными криками. Да и сам Гальяш пробовал играть, хотя ничего хорошего ни разу не получалось: пальцы не слушались, мотив, что звучал внутри, перекручивался и распадался на некрасивые беспорядочные возгласы. Вот Гальяш и бросал дудочку, едва начав играть, хоть иной раз и любил приврать о своем умении.

Но здесь, на незнакомой ночной дороге под частыми звездами августа, пастушья дудочка звучала непривычно. Звучала как никогда. Тревожила и очаровывала одновременно, как и сам этот путь через ночь, с жуткими тенями на границе зеленоватого света, с волнующей неизвестностью впереди и чарами вокруг.

В музыке, в голосе дудочки, будто бы впервые услышанной, наверное, тоже были чары. Гальяш уловил это разумом, уловил как бы на втором дне сознания, поскольку часть его все еще была с музыкой, в музыке, в тонком и трогательно-печальном голосе дудочки. Или, может быть, как раз наоборот – музыка была в нем. Звучала, развертывалась. Вот голос дудочки спал, вызревая, как зерно, внутри Гальяша, а сейчас, когда кто-то счастливо угадал нужный мотив, – шевельнулся и ожил.

Понемногу оживал и цветок в руках Гальяша. Голубые лепестки, что успели поникнуть и потускнеть, расправлялись, как бы наливаясь жизненной силой музыки, набирали яркости, цвета. А после вспыхнули, будто ясная звезда о семи лучах.

– Ох!.. – только и мог вымолвить Гальяш, когда налитая светом звезда внезапно сорвалась с изогнутого стебелька и медленно-медленно, словно по воде, поплыла сквозь лес, сквозь ночь, окрашивая все вокруг призрачным голубым сиянием.

Гальяш, разинув рот, следил за этой звездочкой, медленно исчезающей в чаще, и поэтому даже не заметил, что музыка стихла, улеглась. Ирбену, который торопливо сунул умолкшую дудочку за пояс, пришлось несколько раз подтолкнуть младшего Котюбу, чтобы привести в сознание.