– Шевелись, ну, скорее! – поторопил Ирбен, указывая на голубую звезду. – Жабер-трава сейчас покажет сокровища!..
Двинулись следом – бегом, и Чур, отдуваясь и подпрыгивая, бежал первым, скалил белые зубы, как бы пытаясь ухватить цветок-звезду. А та все плыла и плыла, осторожно обходя деревья и валежник, обомшелые камни и колючие заросли. Иногда натыкалась на темные ветви, звякала недовольно, поворачивалась, отыскивая нужный путь. Иногда приостанавливалась, плавно покачиваясь в воздухе, словно прислушивалась к чему-то или раздумывала, и, немного поколебавшись, продолжала неторопливый полет.
Наверное, это продолжалось около часа, а то и два. Гальяш понемногу начал уставать, часто отирал рукавом старой куртки пот со лба и пытался отдышаться, пока цветок приостанавливался для своих коротких раздумий. Но тут впереди голубое сияние разгорелось ярче, затопляя ночной лес. Затявкал, засуетился, подпрыгивая от волнения, деловитый Чур.
Из самого сердца цветка в хвою под замшелым камнем точно молнией ударило – и на несколько мгновений земля в месте удара сделалась прозрачной, как лед.
Гальяш ясно разглядел: под камнем, на три четверти занесенным землей, глубоко между переплетенными корнями скрывается изъеденный ржавчиной котел, а содержимое его вспыхивает ало и горячо.
– И правда, сокровище!.. – обрадовался Гальяш и захлопал в ладоши.
Честно сказать, он в успехе их небольшого путешествия был не очень уверен, но теперь не верить собственным глазам было невозможно.
– Сокровище… – повторил Гальяш взволнованным шепотом.
Сияние жабер-травы понемногу угасало, а семь лепестков, один за другим, осыпались на землю – почерневшие, мертвые. Остались только волшебные огоньки, которые, возбужденно позванивая, стайкой вились над рыжей головой Ирбена.
– Ну да, вот тебе и сокровище, – подбоченившись, важно сказал Ирбен и смешно наморщил нос. – Что я говорил?!
Гальяш улыбнулся: Ирбен был тем еще задавакой. Не настолько, чтобы захотелось поссориться и поставить шишку-другую, но – достаточно.
– А лопата все-таки не помешала бы, – заметил Гальяш, смахнув с валуна пожелтевшую хвою.
Камень был холодный, липкий от росы и смолы, местами облепленный мхом. Гальяш нарочно смерил валун шагами и только присвистнул: огромный! Пусть даже место, где лежал котел, запомнилось ему хорошо, но сокровище было спрятано глубоко под землей, под тяжелым, как человеческая судьба, камнем, сдвинуть который, наверное, не удалось бы и десятерым взрослым мужчинам – не то что Ирбену и Гальяшу вдвоем.
– Сам ты лопата! – Ирбен насмешливо покачал головой и снова достал из-за пояса дудочку-жалейку.
Правда, в этот раз дудочка заговорила по-другому. Будто дыхание бури, что гонит стада облаков по небу, выворачивает вековые деревья с корнем, проносится пыльными столбами по полям и лугам. И мчит, и мчит – необузданная, дикая, мощная.
– Мчит! – прохрипел, подхватывая пение дудочки, валун и тяжело заворочался на своем ложе, словно медведь в берлоге.
Гальяш, ахнув, торопливо отскочил назад, а камень крякнул и с силой шевельнулся, подняв высоко вверх сухие иглы и песчинки. Задрожало, натужно загудело под ногами, а музыка не сдавалась, стремилась, трепетала, звенела, – и по виску Ирбена побежала крохотная капелька пота, а складочка над бровью стала глубже, упорнее.
Застонали, шатаясь под мощью призванного ветра, вековые деревья, посыпались вниз сухие ветки и чешуйки коры. Валун медленно, нехотя вздыбился, а потом с утробным гулом вывернулся из земли и, как ребенок в летнем лугу, кувырнулся через себя. Потом тяжело упал в черничник, так что сухо хрустнули заросли. Вскрикнули, испуганно отшатнулись молодые елочки – и камень наконец утих.
Гальяш заглянул в ложе древнего камня, откуда остро пахло сыростью и сладковатой гнилью, кружившей голову. В оттиске валуна зияла нора, а может, подземный ход, которым пользовались те, кто когда-то оставил здесь сокровища. Ирбен, сдувая непослушную прядь с разгоряченного лица, тоже наклонился и с любопытством заглянул в нору. Один из огоньков, вьющихся над его рыжей головой, опустился ниже и с отчаянным звоном ринулся в глубь ямы, выхватывая на мгновение скользкие, почерневшие от влаги корни и стены земляного хода. Нырнул в темноту подземелья – и пропал.
– Глубоко, – сдавленно произнес Гальяш, старательно скрывая беспокойство, и эхо ожило на дне норы, аукнулось слабым голоском волшебного огонька.
Тот медленно всплыл и присоединился к приятелям, которые окружили Ирбена.
– А… а твоей музыкой достать не получится?
Ирбен покачал головой.
– Я пробовал, – сокрушенно произнес он, разводя руками. – Не дается. Мастер говорил, бывают такие сокровища, которые могут взять только чистые сердцем… или умом… или… чтобы руки были чистые…
Здесь он заметно засомневался, пытаясь припомнить, как на самом деле правильно, а Гальяш вопросительно посмотрел на свои ладони, к которым прилипла хвоя.
Чистых рук в их компании отчаянно не хватало.
– Мастер? – переспросил Гальяш, зацепившись за слово.
Ирбен ответил коротким кивком.
– Ну да. Мой мастер. Он меня учит.
– Музыке, что ли, учит?
