Но лицо Гальяша было спокойным и уверенным, так что она просто обняла сына за плечи, впервые – немного робко, с опаской, с осторожностью, будто тот был доверху наполненным кубком.
Матушка с Лавренем поженились той же зимой. Гальяш, который всю осень, изо дня в день, проводил время со своей дудочкой, играл на их свадьбе для гостей и молодоженов. Играл гораздо лучше, чем раньше, и сам чувствовал, как что-то растет в нем, поднимает голову, расправляет плечи. От его музыки госпожа Котюба, красивая, помолодевшая, в новом праздничном платье, снова плакала. Правда, плакала улыбаясь – и Лаврень, как всегда немногословный, улыбался ей в ответ.
А гости удивлялись неожиданному мастерству младшего Котюбы и просили сыграть что-нибудь развеселое, для танцев. И что-нибудь печальное – для души. Хвалили, хлопали по плечу: такой, мол, большой стал, такой умник, видишь, вырос! Лаврень же, по своему обыкновению, не сказал ничего, просто пожал Гальяшу руку.
О Гальяше всё больше и больше говорили в окрестностях, но иначе, чем когда-то. Позабыты были его прежние глупые выдумки и нелепое бахвальство. Теперь его с радостью звали на свадьбы, чтобы радовать гостей, и на похороны – чтобы выплакаться хорошенько. На богатые осенние ярмарки, на светлые весенние праздники, к огням середины лета и застольям радостного начала зимы – его звали повсюду. Оказалось, рябиновая дудочка легко откликается на человеческие просьбы, радуется и плачет вместе с людьми, подхватывая настроение. Гальяш тщательно изучал ее, прислушиваясь к звучанию, к характеру, запоминая, подстраиваясь. А дудочка будто прислушивалась к нему – и порой выручала, помогала там, где пока не хватало умения.
Музыка струилась, била родником радости и печали, и собственное, пережитое перемешивалось в песнях с некогда услышанным, вырастало, оперялось, менялось на новый, особенный лад.
Музыка росла вместе с ним, становилась сильнее, увереннее, подкрепляемая ежедневной – уже привычной – работой. Росла день ото дня, год от года, наливаясь жизненной силой. Совсем как младшие братья, сыновья Лавреня, которые сначала добродушно сопели в колыбели, а потом, веселые и кудрявые, начали ходить под музыку рябиновой дудочки.
И музыка подталкивала, не давала покоя, звала – дальше, в неведомое, за собой. Своей восемнадцатой весной Гальяш двинулся вслед за этим кличем, как ни плакала, как ни просила матушка, не желавшая его отпускать. Не очень-то напугаешь отцовской подпругой парня, которому приходится пригибаться, чтобы не приложиться лбом о притолоку.
А когда-то двери родного дома казались такими высокими.
С дорожным посохом в руках Гальяш шагами вымерял дороги: от Радастова до Ружицы, от Ружицы до Вугерки. И дальше, дальше, нигде надолго не останавливаясь, не задерживаясь. Рябиновая дудочка поселилась за пазухой, ближе к сердцу. Поэтому Гальяш взял в привычку бездумно проводить ладонью по груди на ходу – чтобы прикоснуться, убедиться, что дудочка по-прежнему с ним.
В каждой деревне, в каждом городке звучала его музыка – ведь ею надо было делиться. Просыпаясь на лесном ночлеге под сенью дубов, Гальяш улыбался: его музыка была с ним, внутри и вокруг. Теперь она откликалась и в историях, которые он искусно сплетал, эхом рассыпалась в строках, вооруженных звонкими рифмами. Сверкала огоньками любопытства в глазах слушателей, шевелилась на губах, которые завороженно повторяли за Гальяшем слова песен и сказок.
Вместе с музыкой – этим самым верным спутником – Гальяш прошел по морскому побережью далеко на севере, видел жемчужный песок и синие хребты волн, увенчанные белыми коронами пены. Неумолимый северный ветер рвал с его плеч изорванный плащ и трепал светлые волосы – и тоже нес музыку, древнюю, суровую и прекрасную.
Гальяш бродил по лесам и слушал, как бьется жизнь под корой древних деревьев. Легким шагом ступал он по вересковым пустошам, рассекая на пути стены лилового вереска. Он всегда слышал, как поют белые камни на курганах и диких холмах, и иногда непроизвольно вплетал нить этой вечной песни в свою собственную мелодию. Потому что знал: те, что поют, всегда чутко прислушиваются.
В путешествиях, дальних и близких, ему иногда встречались путники: музыканты и актеры, уличные комедианты со скромными «пещерками», с деревянными куклами героев и драконами на ниточках. Пути сходились и расходились, но каждая дорога делала Гальяша немного другим. Более мудрым, более умелым.
Спутники по-братски делились с ним сухим дорожным хлебом и кое-какими хитростями мастерства. Но совершенство было по-прежнему недостижимо: вспоминая музыку Ирбена, полную волшебной силы, Гальяш снова и снова понимал, как непоправимо отстает. И потому все торопился, стремился и бежал дальше, неся в себе, как росток, однажды найденное, свое, особенное – простое и радостное. Нес дар, которым нужно делиться – иначе потеряешь.
