У нас тут — словно ничего трагического и не произошло в мире, жизнь как шла, так и идет своей извечной дорогой. Утром отец бороновал рожь. Перед обедом я завел коней на отаву и, проходя через Жуко́ву, нарезал полную корзину подосиновиков и боровиков. Боровики, правда, старые, нетоварные. Молодые поснимали слободчане. Они приходят по грибы, когда еще и день не занимается. Чуть ли не ощупью их ищут.
Все уже начали копать картошку, в этом году она уродилась и на нашем подзоле.
Еще не решил, ехать мне в Вильно или оставаться дома. Сватковский полицейский Желязный уже дважды проезжал на велосипеде мимо нас. Что-то вынюхивает. Слышал, некоторые из пильковщан и магдулян, получив призывные повестки из волости, подались в лес прятаться. Все эти дни стоит ясная и теплая погода. Даже искупался в сажалке, в которой обычно замачиваем пеньку. Сажалку прошлым летом я углубил. Сейчас она полна рыжей болотной воды, затянутой зеленой рябизной водорослей.
4 сентября
Пришли с картошки. Руки пахнут землей и дымом от костра. Над столом на обрывке проволоки висит закопченная лампа. Ее свет падает на лицо деда, сидящего в углу, под образами. Дед со своей седой окладистой бородой больше похож на бога, чем засиженный мухами Саваоф. Мама застилает стол скатертью, сестра Милка раскладывает ложки. У каждого своя ложка. У деда деревянная, у нас самодельные, отлитые еще из военного алюминиевого лома нашим соседом-кузнецом. От истового и частого выскребывания горшков и мисок они поистерлись, стали щербатыми, однобокими. Такими ложками надо уметь есть, чтобы не разлить еду на скатерть и чтоб что-то да попало в рот. Отец всякий раз, садясь за стол, вспоминает, что надо купить новые, и всякий раз, приехав на ярмарку, жалеет денег на такую не слишком необходимую в хозяйстве вещь. «Было бы что есть, и старые еще послужат»,— говорил он. Видно, уж новые ложки, если доживем, будем отливать из нового военного лома…
А по деревням плачут матери, чьи дети в армии.
Засиделись за столом, пока не выгорел весь керосин в лампе. Я хотел было долить, но отец сказал:
— Не надо… В темноте не так докучают мухи.
А от мух и правда нет спасения. Никакими мухоловками и мухоморами их не изничтожить.
Ночью, наладив свой своенравный детектор, прослушал сообщение о бомбардировках Варшавы, Демблина, Торуна, Кракова. Под натиском немецких войск польские части вынуждены отступать на силезском участке фронта.
7 сентября
Утром солтыс принес приказ: с каждого хозяйства сдать для армии по нескольку мешков. Зачем эти мешки? Для укреплений? А вечером новый приказ: свезти в Кобыльник овес для кавалерии.
— Видно, неважнецкие дела у нашего мацарства,— скалит зубы Захарка,— если с первых дней войны стало оно собирать с мужиков мешки да оброк.
Вытащил же, черт, откуда-то это слово — «мацарство»!
Вчера, рассказывали, полиция устроила облаву на дезертиров, но поймать никого не поймала. Какой дурак будет сидеть дома! Пока тепло, в любом стогу можно переночевать.
8 сентября
Вместе с другими пильковщанами ездил в Кобыльник сдавать овес. Давно уже не был в Кобыльнике. После пожара, когда выгорели все прилегающие к базару улицы, городок отстроился и похорошел. Домой возвращался через Купу. На этот раз налюбовался досыта и ночными, и рассветными пейзажами Нарочи. В Скеме, как всегда, напоили коней. Нигде так охотно не пьют кони, как из этой болотной речушки. Какая-то в ней особенная вода. На триданавском кладбище, где еще перед первой мировой войной мой отец с дядей Тихоном искали клад, кого-то хоронили. Мы проезжали, когда вкапывали громадный сосновый крест. Среди старых зеленых сосен и почерневших надмогильных плит — белый, с широко расставленными руками — он напоминал какое-то нелепое чудище, с которым еще не свыклась окружающая природа. Домой вернулся под вечер. Над Великим бором долго пламенели облака, словно подожженные далеким пожаром. Из Мохнатки доносился плач: кого-то провожали на войну.
— Кого там могут провожать? — остановившись на крыльце с ведром воды, старалась угадать мама.
Сегодня сидели за вечерним столом молча. Никто даже не поинтересовался, как я сдал овес, с кем ездил, кого видел. Видно, каждый думал о той беде, что все ближе и ближе подступала к нашему дому.
Дед, я уверен, тревожился, что снова, как и в прошлую войну, все сбереженное, нажитое тяжелым трудом может пойти прахом, что земля снова порастет травой и кустарником, а все мы рассеемся по неведомым фронтовым дорогам.
Дядя Фаддей, наверно, жалел, что, столько лет проскитавшись по свету, в такое неспокойное время вернулся домой.
Отец, лучше всех других знавший, чем пахнет война, сидел хмурый и растерянный. Только к концу ужина стал советоваться с дедом, что делать завтра: копать картошку или кончать бороновать рожь в Древосеке.
— Надо было б подковать Лысого, а то совсем сбил копыта. Не на чем будет и в Мядель поехать по соль или спички. А ты, Домка, почему не вечеряешь?
— Успею! — отвечает мама и начинает шептать свои молитвы.