С каждым шагом мое дурное предчувствие крепнет. Непонятно с чего, ведь сказать точно, что на уме у этого человека, нельзя. И все же я боюсь, что это акула. Походка у него осторожная и размеренная, и пусть из-за дождя на ресницах мокрый асфальт у меня под ногами искрит, а все вокруг стало нечетким, мне чудится, что человек улыбается.
Наконец я оказываюсь на другой стороне. Мальчик склоняет голову набок, но смотрит не на мужчину, который идет к нему, а на меня. Он выглядит настороженным, но это правильно и нормально – если тебе совсем на все наплевать, то долго ты на улице не протянешь.
Я отбрасываю волосы назад. Заставляю себя удерживать его взгляд на несколько секунд дольше, чем обычно с кем бы то ни было, – чтобы создалось впечатление, что мы как-то связаны, или любое другое, какое угодно, лишь бы вынудить того человека не подходить. Для меня непривычно и странно так долго смотреть кому-то в глаза. Мне это не нравится.
Приблизившись, я вижу, что глаза у мальчика светлые. Может, зеленые или голубые. Он не прячет их за мейкапом, а кожа у него чистая и свежая, как вода. Он выглядит маленьким. По-настоящему маленьким.
Не отводя от мальчика глаз, я тоже опускаюсь на тротуар. Но не рядом, а в паре шагов, чтобы не испугать.
Человек уже в нескольких метрах. Когда он пропускает шаг, у меня не остается сомнений, что он собирается подойти. Я не смотрю на него. Притворяюсь, будто бы его не заметил, будто не составляю наспех его описание в голове, которое мне, пока оно не забылось, надо вскорости записать.
Человек снова начинает идти. Минует нас, и я, повернув голову, смотрю ему вслед. Может, он просто рыба. Может быть…
До сих пор я охотился только на тех акул, о которых рассказывал Дашиэль, но, быть может, на сей раз я впервые приметил свою.
Взгляд мальчика следует за моим, и происходит странная вещь – когда он видит, что человек уходит, его пробирает дрожь. Совсем как меня – тоже так, словно преодолеть ее он не может.
Я делаю большой глоток воздуха и сразу, закашлявшись, выдыхаю – такой он холодный.
Мальчик снова опускает голову между коленей, словно притворяясь, что меня рядом нет.
Положив бумажный пакет на колени, я достаю блокнот, чтобы набросать описание этой акулы (или же не акулы). Закончив и спрятав блокнот, я оглядываюсь, не вполне понимая, что следует делать дальше. Обычно я не подхожу к людям – незачем. Что мне сделать? Встать и уйти?
Я открываю пакет и откусываю еще кусок булки. Мальчик поворачивает голову, смотрит на меня из-под рук. Взгляд приклеен к еде. Он голоден.
Не успев даже подумать, я разламываю булку напополам и протягиваю половину в пакете ему.
На его лице появляется смесь самых разных эмоций. Больше всего, как мне кажется, замешательства. Быть может, его смущает мое лицо, хотя ни отвращения, ни ужаса или шока, ни малейшего любопытства, как некоторые и особенно дети, он не выказывает. Против любопытства я больше не возражаю. В любопытстве нет злости, это просто реакция на разнообразие мира, где живут разные люди, и в том числе – такие, как я. А может, он догадался, что я не клиент, и гадает теперь, что мне надо. Не знаю.
Он пожевывает губу, потом протягивает руку к пакету. Хмуря брови, долго смотрит на булку. С его рукава на дорогу срываются капли воды. Я бросаю взгляд на свой промокший рукав.
– Остынет, – говорю я вполголоса. Показываю, чтоб он ел, потом за один присест проглатываю остатки своей половины.
Я наблюдаю за капельками дождя, стекающими с кончиков моих пальцев, пока мальчик, урча и постанывая, уминает свою половину булки. Что занимает секунды три.
Я помню, как был голодным настолько, что проглатывал еду не жуя, целиком. Я помню, как мне было настолько холодно, что мое тело, потеряв способность дрожать, могло только болеть. Я помню ощущение безразличия ко всему. Я помню эту
Я помню, как мальчик с поблескивающими тенями на веках сел на ступеньки рядом со мной и молчал, пока я не посмотрел на него.
Мальчик вытирает мокрым рукавом рот. Что-то произносит – не на английском. В ответ я пожимаю плечами. Я не знаю, на каком языке он говорит. Это неважно.
У меня рождается еще одна безумная мысль.
Убедившись, что никто за нами не наблюдает, я показываю на арку через дорогу. Пусть узкие ступеньки под нею мокрые и холодные, но там, по крайней мере, можно спрятаться от дождя, и от проходящих мимо людей, и от порывов ветра, обдувающего нас, точно мы призраки.
Поднявшись на ноги, я жестом зову его за собой, хоть в глубине души и не жду, что он согласится. Ему, наверное, нужно быть здесь; ему, наверное, нужны деньги. В конце концов, он пришел сюда, чтоб его кто-нибудь снял.
Меня переполняет легкость и счастье, когда он встает и начинает идти за мной.
