Я заглядываю в щель почтового ящика, но внутри темно и безжизненно.
Хотя до девяти Диана не открывается, она часто приходит пораньше, чтобы подготовить продукты. Я надеялся, что она уже здесь. Я вымотан до предела и хочу скинуть с себя раздражающе холодную, сырую одежду. Мне хочется очутиться в своем теплом гнезде и заснуть.
Мальчик, верно, чувствует нечто похожее.
Через дорогу стоит старая деревянная лавка. Я жестом показываю, чтобы мальчик сел, потом достаю блокнот и записываю несколько слов. Трудно сказать, для кого я пишу эту записку – для него или для Дианы. Он наверняка отдаст ее ей, а может и нет, я не знаю. Но она, как только увидит его, должна понять, что он еще слишком маленький, чтобы жить сам по себе – вот, на что я надеюсь по-настоящему. Вложив записку ему в кулак, я показываю на ресторан.
Он хмурится, разглядывая записку.
Когда его рука начинает тянуться к моей, я отшатываюсь. Это просто рефлекс. Я сам себя испугал, я не имел в виду ничего такого. Увидев, каким стало его лицо, я начинаю ненавидеть свои рефлексы еще сильней, чем сегодняшней ночью дождь.
Нерешительно я тянусь к нему и снова касаюсь пальцами его пальцев. Он улыбается.
Мне хочется остаться с ним до прихода Дианы. Но я не могу. Мне уже больно. Почему – я не знаю, но это так.
Я не хотел с ним сближаться, но на несколько часов подпустил его к себе ближе, чем кого бы то ни было за много недель. Что было бессмысленно. Глупо. Уйти с улицы – вот и все, что ему нужно. А мне нужно вернуться в свою нору, закутаться в свои покрывала, заснуть.
Мои ноги подрагивают, когда я встаю.
– Дитрих, – произносит он тихо.
– Дитрих, – повторяет он. Говорит что-то еще, но что – я не понимаю.
Я снова сажусь.
Однако не ухожу.
***
На крышах яростно полыхает рассвет. Мои глаза открыты, но я сам далеко. Дитрих сидит, прислонившись ко мне – наверняка снова спит. Время от времени он ворочается и издает короткие, точно вздохи, звуки, отчего мне, вопреки всему, хочется улыбнуться.
Я думаю о Мики, и мне нравится то, как от мыслей о нем ускоряется мое сердце. Я хотел бы остановиться. Мне следует думать о нем в отвлеченных понятиях – ноги, глаза, улыбка, зубы, волосы, – а не позволять своим глупым гормонам еще больше все усложнять. Все и так сложней некуда.
Мои глаза распахиваются.
Напротив стоят, ухмыляясь и лениво переступая с ноги на ногу, трое парней, лица почти полностью скрыты за капюшонами.
У меня екает сердце.
Должно быть, я задремал. Но со мной такого никогда еще не бывало. Нигде, кроме своего гнезда, я не сплю. Это небезопасно. Во сне ты становишься легкой добычей, и доказательство стоит прямо сейчас передо мной.
У меня в груди все сжимается, когда я вспоминаю, что не один. Я заново замечаю рядом с собой теплое тело, ощущаю до невозможности успокаивающее биение сердца внутри.
Шевельнувшись, Дитрих приподнимает голову. Видит их, и я ощущаю, как он напрягается, слышу, как его дыхание становится чаще. Мне не хватает его тепла, мне хочется поймать и обнять его, пока он не успел отодвинуться, защитить его.
– У нас ничего нет, – говорю я, с трудом выдавливая из себя слова. Мое лицо опущено вниз.
Мне страшно. Я это знаю – и они это знают.
Дитрих – точно стянутая до предела пружина. Когда он прижимается ко мне – так близко, как только возможно, – я подаюсь вперед, чтобы он сместился мне за спину, и чувствую, как мой мокрый свитер стискивают его кулаки.
Средний парень передергивает плечами. Засунув руки поглубже в карманы джинсов, приподнимает бровь.
– Урод говорит, у него ничего нет, – говорит он, обернувшись к своим приятелям. – Да только он не знает, чего нам надо.
Он снова с вызовом глядит на меня. Я удерживаю его взгляд где-то секунду, потом отворачиваюсь. Впиваюсь ногтями в ладонь. Теперь он думает, будто я сдался, будто он поставил меня на колени, когда это совсем не так. Просто мне страшно. Но то, что мне страшно, не значит, что я сделаю все, что он скажет. Это не значит, что я, если придется, не стану защищать мальчика, спрятавшегося у меня за спиной. Как-то раз Майло сказал, что страх – это просто страх, и ничего больше. Он не делает тебя слабым. Если тебе страшно, это значит, что ты живой.
Я поднимаю глаза и встречаюсь со средним взглядом. На вид он младше меня… маленькая Рыбка, мечтающая превратиться в большую Рыбину. Он стремится к власти над кем-то лишь затем, чтобы доказать, что он может. Они не хотят нас грабить. И так понятно, что у нас ничего нет.
Чем дольше я смотрю на Рыбку, тем больше деталей его кожи отпечатывается у меня в голове. Меня тянет все это записать. Зафиксировать происходящее, чтобы события стали четче. Но прямо сейчас достать блокнот невозможно. И потому все размыто.
Даже если попробовать убедить себя, что парни всего и хотят, что немного нас попугать, ощущение тошноты не пройдет, а тело не перестанет дрожать от страха еще сильней, чем от холода.
