Странно, наверное, но мне просто хочется немного посидеть с ним. Акулы, на которых я должен охотиться, подождут. В это мгновение блуждать по улицам и заниматься их поисками кажется менее важным, чем быть рядом с этим усталым и голодным ребенком.
Немного превращается в много. Он и правда еще ребенок. На улице жуткая ночь, и идти ему, судя по всему, некуда.
Мы сидим бок о бок, руки сложены на коленях. Я смотрю на дождь, слишком окоченелый, чтобы дрожать. Мне иногда нравится дождь – но не сегодня.
Если просидеть так всю ночь, то я, скорее всего, заболею. Кто угодно бы заболел. Мне ненавистна мысль о том, сколько ночей этот ребенок пробыл на улице. Одну, две, так много, что и не вспомнить?
Я не сразу улавливаю, что происходит, но он то и дело ерзает, передвигает по чуть-чуть бедра и ноги, и в итоге оказывается совсем рядом со мной. Я притворяюсь, будто не замечаю. Мои конечности отяжелели от какого-то странного напряжения – словно я статуя. Я не помню, чтобы у кого-нибудь возникало желание приблизиться ко мне настолько вплотную. Я даже не помню, доводилось ли мне обнимать Дашиэля. Может, всего один раз, в самом начале.
Когда голова мальчика задевает мое плечо, мне приходится приказать себе продолжать дышать. Я не привык к человеческим прикосновениям. Несмотря на слои мокрой одежды – его пальто и мой свитер, – я чувствую исходящее от него тепло. Несмотря на холодную ночь, он еще такой теплый.
Теплый, трясущийся и, что главнее всего, живой. Не использованный каким-нибудь жутким типом в подворотне или на автостоянке. Не съеденный одной из акул. Он здесь. Со мной. Совершеннейший незнакомец.
Но отчего-то мы уже не чужие. Мы – две испуганные души, столкнувшиеся во тьме. Под влиянием какого-то неясного импульса я пробую найти его руку. Неуклюже цепляюсь пальцами за его рукав, и как только он понимает, что я пытаюсь сделать, то достает свою руку и торопливо, сам, вталкивает ее в мою. Замерзшие пальцы стискивают замерзшие пальцы.
Мое горло сдавливается, словно я полон слез, но я даже не знаю, о чем хочу плакать.
Я смотрю в ночь на дождь и облегченно вздыхаю, когда он наконец утихает.
***
Часы на старой церкви отбивают четыре – гулким, похожим на стук сердца боем.
Лондон вокруг замер между ночью и днем, точно желтый на светофоре.
Наступил переходный час. Время, когда работающие ночью еще не ушли со смены, а работающие днем еще не начали посыпаться. Я давно не встречал этот час на улице. Летом, когда небо озаряет рассвет, наступает странное, пронизанное светом затишье, и Лондон на минуту или две превращается в город призраков. Дашиэль рассказывал, как однажды летом в четыре утра застал на одном из мостов съемочную бригаду. Они снимали кино, в котором Лондон опустел после зомби-апокалипсиса. Я уже не помню, как назывался тот фильм.
Эта янтарно-желтая тишина была моим любимым временем суток – пока я не очутился здесь без шансов уйти. Подозреваю, что мальчик рядом со мной ее ненавидит.
Его дыхание стало медленным и глубоким, голова тяжело лежит на моем затекшем плече – он спит. Стоит, наверное, разбудить его, чтобы пойти к Диане.
Несколько часов назад я бы просто нарисовал ему карту. Но сейчас я ощущаю ответственность за него – такую же теплую и тяжелую, как его привалившееся к моему боку тело, и такую же запутанную, как наши переплетенные вместе пальцы.
Прошлым летом Диана рассказывала мне, как увидела у магазина на Оксфорд-стрит какого-то мальчика, который лежал, свернувшись, на тротуаре. Люди чуть ли не наступали на него – либо не замечали, либо им было плевать. Она увела его к себе в ресторан и позвонила в соцслужбу. Нашла ему безопасное место. Я не знаю, как сделать это самостоятельно. Лучшее, что я могу сделать – отвести этого ребенка к ней.
Я мягко расплетаю наши холодные пальцы и касаюсь его плеча. Он спит, и спит крепко. Я даже немного тронут тем, что он почувствовал себя в такой безопасности, что сумел заснуть. А может, у него просто кончились силы. Сам я еще ни одному человеку не доверял настолько, чтобы заснуть рядом с ним. Не то чтобы рядом хоть когда-нибудь кто-то был. Я видел Дашиэля только на улицах, в бассейне – никогда.
Как можно осторожнее я сталкиваю его голову со своего плеча.
Когда он спросонья моргает, я вижу на его лице панику из разряда «где я, черт побери и кто ты, черт побери, такой». Я ожидал этого, но всего за один вздох его мир восстанавливается, и он, вспомнив все, улыбается. Он симпатичный. С веснушками на лице и небольшим шрамом под носом. Ночью я не успел его разглядеть. Я улыбаюсь ему в ответ, а он запрокидывает лицо и сонно зевает, показывая ровные белые зубы и розовый язык… и, черт, ему совсем мало лет. Даже если тот человек и не был акулой, я все равно страшно рад, что мальчик не ушел вместе с ним.
***
Мое тело застыло и ноет, и мы оба так вымокли, что в отяжелевшей одежде плетемся до ресторана Дианы целую вечность.
Ресторан находится в паре улиц от набережной, в крошечном узком здании, зажатом между двумя высокими и большими домами. В окне висит небольшая желто-зеленая вывеска в виде пальмового листа.
