Лисы (ЛП) полностью

– Финикс находится в Аризоне? – спрашиваю я и еще до того, как он отвечает, откуда-то понимаю – понятия не имею, откуда, – что угадал.

– Да. Дома.

«Финикс – деревянные духовые».

Он останавливается.

Сквозь маленькое окошко в двери видно, что внутри горит свет, но в комнате кроме того, что выглядит, как сотня черных футляров, ничего и никого нет.

– Извини, – произносит Мики, уткнувшись лбом в дверь. – Черт… Я хотел сделать это ради тебя, а не ради себя. Я такой эгоист, – бормочет он.

Я поворачиваюсь, собираясь сказать, что для меня важнее всего просто быть с ним, но потрясенно вижу, что он расстроен – до внезапных слез, до прерывистого дыхания. Он шатко приваливается к двери, словно у него вот-вот подломятся ноги.

Из соседней комнаты доносятся голоса, хлопает дверь. Я снова бросаю взгляд на написанную от руки табличку «Финикс – деревянные духовые», потом открываю дверь и тяну его внутрь, а там прижимаю к стене, чтобы снаружи комната по-прежнему выглядела пустой. Мики стоит, не открывая глаз, пока я трогаю его волосы, щеки – не думая, желая одного: унять его боль, откуда-то зная, что от таких прикосновений ему станет лучше, и надеясь, что они помогут ему.

– Ни с кем я не чувствую того, что с тобой, – бормочет он, пока я глажу его по голове. – Пожалуйста, не отпускай меня, никогда.

– Не отпущу. – Уже не смогу.

– Давай убежим? Вместе с оркестром. Спрячемся в футлярах от контрабаса, будем путешествовать по миру.

Сжав лацканы моего пиджака, он тянет меня к себе, кладет голову мне на плечо, прижимается к моей груди ухом.

– Твое сердце сходит с ума, – шепчет он спустя какое-то время.

Я издаю сдавленный смешок. Сходит с ума – это еще мягко сказано. Мое сердце стало сверхновой.

Нет больше способа остановить то, что я чувствую, нет возврата назад и в целой бесконечной вселенной нет такого щита, который мог бы закрыть от любви мое сердце.

– Все хорошо, – шепчу я ему в волосы. – Все будет хорошо.

Но, возможно, ничего хорошо больше не будет.

Глава 43

Все то, о чем я не знал

Я подозреваю, что пока мы сидим в каком-то закулисном помещении, оккупированном музыкальными инструментами, концерт уже начался.

Мики берет первый попавшийся футляр, бросает взгляд на имя на бирке. Мне кажется, что он готовится произнести что-то важное, но он говорит только:

– Ты когда-нибудь играл на кларнете? – Я качаю головой. – Показать тебе?

– Давай.

Взяв один из футляров рядом с собой, Мики с каким-то благоговением открывает его и начинает собирать сверкающие части инструмента воедино.

А на нас не рассердятся? – хочется мне спросить у него. Судя по виду, эта штуковина стоит целое состояние.

Закончив, он протягивает инструмент мне, но я трясу головой.

– Вдруг сломаю еще.

– Не сломаешь, – говорит он с улыбкой. – Надо приложиться ртом вот сюда и подуть как бы из глубины живота. – Он притрагивается к своему животу, потом поднимает глаза на мой рот.

– Покажи мне, как надо, – прошу я немного натянуто, потому что атмосфера вокруг нас будто превратилась в гигантскую клейкую паутину, и мы оба хотим остаться в ловушке, но мне все равно тревожно.

Его взгляд очень пронзительный, совсем как недавно, когда я лизнул языком его руку. Он приставляет кларнет к губам и делает глубокий вдох. Не знаю, чего именно я ожидал, но точно не взрыва самой быстрой музыки, какую я только слышал.

– Ого, – говорю я, пока в ушах еще звенит музыка. Я не из тех людей, которые восхищаются по любому поводу, но Мики и впрямь умеет играть, прямо по-настоящему хорошо.

– Гершвин, – говорит он, переводя дух. – Меня вечно выгоняли с репетиций за это – за издевательство над прекрасной музыкой.

Но оно не было издевательством. Оно было прекрасно. Я начинаю думать, может в Финиксе Мики играл в этом самом оркестре, и, когда он улыбается, понимаю, что он знает, о чем я подумал.

– В обычном оркестре, – говорит он, пожимая плечом. – Не в МОФ.

Мики никогда не заговаривает о музыке, так что она ему либо неинтересна, либо ее слишком болезненно вспоминать. Сейчас, однако, он не подавлен. В тот раз под «Лондонским глазом» он сказал, что его увлечение – грим, и я не думаю, что он врал.

– Держи. – Он снова передает мне кларнет и устанавливает мои пальцы на трубке. – Дуй вот сюда, – говорит, а потом расправляет ладонь на моем животе.

Думаю, он нацеливался на мою диафрагму, но в итоге его рука оказывается намного ниже.

Я всасываю полный рот воздуха, захлебываюсь, а Мики прикрывает ладонью рот и смеется, словно знает, что должен смутиться, но он вроде как не смущен.

– Извини, – говорит он и, пока я краснею, закусывает губу.

Следующие полчаса Мики учит меня, как вместо музыкального пердежа производить чистый звук. И это чудесно. Я не помню, когда в последний раз кто-то садился со мной и вот так что-то показывал мне, чему-то учил меня. И мне все равно, что мы пропускаем начало концерта. Этот момент куда драгоценнее.