Лисы (ЛП) полностью

Я хочу почувствовать к нему симпатию (и, кажется, она уже есть), но знаю, что должен держаться на расстоянии. Представляю, будто я Человек-лед, и ему не пробраться через мой айсберг, ни на чуть-чуть.

Я, может, и глуповат насчет многих вещей, но знаю, что некоторые вещи не черно-белые. Без причины люди не сбегают из дома.

– Ладно. Я понимаю. Ты думаешь, что защищаешь его. Я бы тоже так сделал, – произносит, наконец, Бенджамин с суперпокорным и каким-то по-настоящему страдальческим видом. Он достает из кармана и дает мне визитку со своим именем, адресом и всеми остальными контактами. – Дома я никому ничего не скажу, но я ужасно за него беспокоюсь. Передай ему, что я люблю его. И всегда буду любить, несмотря ни на что.

А затем Бенджамин да Сильва встает и уходит из туалета, оставляя меня наедине со всеми вопросами, какие только можно придумать, роящимися в голове.

Глава 44

Мое сердце

Я нахожу Мики у Южного Кенгсингтона, ближайшей станции метро. Он беспокойно расхаживает по тротуару, обхватив себя за плечи так крепко, словно на него надели смирительную рубашку. Я замираю, не зная, что делать. Что мне сказать ему? С каких слов, черт побери, начать? Но в следующую секунду у меня откуда-то появляется смелость, и я просто обнимаю его, и мы с ним стоим, прислонившись к стене, и я поглаживаю его по спине, и наконец его дыхание выравнивается, и он чуть-чуть расслабляется.

В метро мы молчим. К тому времени, как мы подъезжаем к нашей станции, Мики сидит, свернувшись, у меня на коленках, а я раздумываю, не остаться ли в поезде до конечной. Но мы не остаемся. Мы выходим на улицу, и Мики жмется ко мне, пока мы идем по окраине района к бассейну.

Когда слова возвращаются, то первым их произношу я. Я закрываю за нами дверь в свою нору и шепчу:

– Доминик?

И Мики опять напрягается, а после сползает по плитке на пол.

– Ты говорил с Бенджамином, да? Черт. Тебя не было столько времени, и я… что он сказал тебе?

– Что он тебя любит.

Издав мучительный звук, Мики сворачивается в клубок.

Я тоже соскальзываю на пол и ложусь рядом с ним, но внезапно Мики неуклюже перекатывается на меня, и мы становимся переплетением рук и ног, и у меня на щеках и во рту оказываются Микины слезы, но не только они, есть что-то еще, что-то влажное и такое мягкое, мягкое, мягкое. Я делаю судорожный вдох, и ко мне в рот ныряет его мягкий язык и касается моего языка. Я не верю в то, что он целует меня, до момента, пока он, остановившись, не приподнимается надо мной.

– Не надо, – шепчу я. Все тело болит, словно оно раскололось посередине. – Пожалуйста. Я не хочу притворяться.

– Но я и не притворяюсь. – Мики несчастно хмурится. Его пальцы мягко перебирают мне волосы.

Либо это лучшая тактика уклончивости на свете, либо… либо…

Сдвинув его в сторону, я отползаю назад и встаю. Ухожу к окну, кладу ладони на холодный кафель стены. И тогда же решаю, что самое несправедливое и губительное из чувств – это надежда.

– Данни?

Мой мозг сходит с ума, пытаясь перестать воспроизводить ощущение его поцелуя, пытаясь перестать вспоминать наносекундное прикосновение его языка.

– Пожалуйста, не надо, – шепчу я.

– Данни, если ты говоришь так, потому что не хочешь меня, то я все пойму… в смысле, я буду ко всем чертям уничтожен, но… черт, это была никакая не благодарность! – Микин голос взвивается, становится тоненьким и дрожащим, он словно сражается с ураганом, чтобы прорваться ко мне. – Если ты думаешь, будто я сделал это ради чего-то еще, кроме абсолютно эгоистического желания и огроменного влечения к тебе, то ты ошибаешься.

– Что? – У меня не укладываются в голове те шокирующие слова, которые он только что произнес. – Как я могу тебя не хотеть?

Дрожащей рукой он обнимает меня за талию и разворачивает к себе.

– Если это так, то сейчас тот самый момент, когда стоит сказать, что ты хочешь остаться просто друзьями, и что тебе жаль, но ты никогда не почувствуешь ко мне то, что чувствую к тебе я.

Я смотрю на него. На его неуверенную улыбку и дрожащие руки. Он дотягивается до моей ладони и кладет ее поверх своего сердца, и оно колотится под моей рукой – даже через все, что на нем надето.

– Чувствуешь? – шепчет он. – Страшно испуганное и возбужденное, но больше испуганное.

Я не отпускаю руки. Рисую большим пальцем кружки на ткани его костюма. Черт, я правда не представляю, что мы с ним делаем, но от ощущения, как Микино сердце колотится, будто трещотка, мне становится в миллионы раз лучше.

Мики кладет ладонь мне на сердце, и я, глядя в пол, улыбаюсь.

– Ты тоже испуган? – спрашивает он шепотом.

Я киваю.

– И возбужден? – Его голос вздрагивает.

И я снова киваю.

– Может, сначала сделаем что-нибудь с нашими страхами? Я боюсь, что облажаюсь, и настолько конкретно, что в итоге потеряю тебя, потому что ты, по-моему, совершенно не представляешь, как много ты для меня значишь, а я не знаю, как тебе показать. А чего боишься ты?