Лисы (ЛП) полностью

Одна за другой проходят минуты. Я смотрю, как его взгляд движется по словам на листе, и думаю, что он, наверное, перечитывает все как минимум в третий или в четвертый раз, потому что он точно читает, а не просто шокированно глядит на блокнот.

Мое сердце бьется так сильно, что я ощущаю его биение всюду, даже в пальцах на руках и ногах. Я мысленно уговариваю себя, что, в принципе, ничего нового ему не сказал. Он, наверное, и сам давно догадался, что мой мозг устроен слегка по-другому.

– Можно взять твою ручку? – говорит Мики. Его взгляд быстро взлетает ко мне на лицо.

Я передаю ему ручку, и он выводит большими буквами с завитушками – я понимаю. А потом с улыбкой, играющей на губах, прибавляет – честное слово.

Он вновь поднимает глаза, и несколько секунд я удерживаю его взгляд на себе, но у меня возникает чувство, что он глядит сквозь меня, что он думает. Когда он снова начинает писать, я наклоняюсь вперед, чтобы не пропустить ни единого слова.

Никогда не называй себя глупым только потому, что тебе сложно понимать какие-то вещи. Я хочу, чтобы отныне ты больше не использовал это слово. Свои сложности бывают у всех. Во многом – в самых важных вещах – ты умнее всех прочих. У тебя с ума сойти какое огромное сердце.

Он подталкивает блокнот через стол, но ручку сжимает покрепче. Я поднимаю взгляд на его лицо и вижу, что он, будто бы набираясь смелости для чего-то, кусает губу.

Внезапно Мики поднимается на ноги, и не успеваю я подумать, что он собирается сделать, как его ладонь крепко обхватывает мой затылок, и он, наклонившись, целует меня, прямо по-настоящему – с языком и всем прочим. У меня почти мгновенно встает, и во мне загорается страсть, вызывая желание схватить его и усадить к себе на колени.

Женщина за стойкой откладывает журнал – я слышу, как он падает на столешницу. Я знаю, она наблюдает за нами, но мне все равно. Сейчас нас, наверное, выставят вон, но я могу думать только о том, как здорово мы, должно быть, смотримся вместе для тех, кто проходит мимо во тьме – мы и наши целующиеся фигуры, обрамленные ярким окошком кафе.

На мгновение мы прижимаемся лбами, вдыхаем воздух друг друга, а потом Мики отпускает меня и садится обратно.

Тихие хлопки откуда-то со стороны стойки заставляют нас обернуться. Пожилая женщина улыбается нам.

– Не каждый день такое увидишь. Отрадно видеть, что хоть кто-то не боится не прятаться. Вот. – Прихрамывая, она подходит к нашему столику и подливает нам чаю.

– Спасибо, – говорю я, не поднимая глаз от клетчатой скатерти, а Мики головокружительно мне улыбается.

– Я никогда не делал этого на людях. В смысле, чтобы кто-то смотрел, – шепчет он, когда она уходит обратно. Его глаза еще распахнуты и распахнуты широко – так он выглядит, когда по-настоящему возбужден, – и мне хочется, чтобы мы перенеслись ко мне в нору и растворились друг в друге.

Я дотягиваюсь до его руки.

– Мне хочется поцеловаться с тобой еще раз.

– Можно пойти ко мне. Это рядом, – говорит он. Сглатывает, а я смотрю на него и представляю, что почувствую, если прижмусь к его горлу губами. – Но… сначала я хочу написать еще кое-что.

Во мне просыпается любопытство, потому что Мики не из тех, кому требуется записывать свои мысли.

Я хочу сказать тебе одну вещь, о которой мне тоже сложно говорить вслух, пишет он.

Он поднимает глаза и несколько секунд не отрывает взгляд от меня. Он словно настраивается на что-то, а я каким-то образом придаю ему смелость.

Я анорексик.

Он записывает оба слова аккуратными печатными буквами, и пусть они перевернуты, «анорексик» выделяется настолько отчетливо, что мне не приходится ждать, пока буквы перевернутся, чтобы мой мозг осознал смысл этого слова.

Ты знаешь, что это значит?

Я киваю. Я знаю, что это больше, нежели простое нежелание есть. Серьезнее. Я знаю, что это сложно и страшно, и что от этого умирают.

Мики снова начинает писать.

Я не хочу быть таким. Я хочу остановиться и пытаюсь остановиться, но оно будто пожирает меня. Что, если вдуматься, довольно-таки иронично. Так что я понимаю, что значит быть одержимым. Вот только оно, наверное, контролирует меня немного сильнее, чем твоя одержимость – тебя. Рядом с тобой мне становится легче, потому что я чаще думаю о тебе, чем о еде, а я думаю о еде очень часто.