Лисы (ЛП) полностью

– Нет.

– Ты хочешь пойти домой?

Домой. В мою нору. В нашу нору. Я киваю и прижимаюсь лбом к его лбу.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал Донне с Винни?

– О Джеке или обо всем? – хмурюсь я.

– О чем скажешь.

Я молча отказываюсь. Вряд ли я смогу вынести хоть еще один разговор. И вряд ли когда-нибудь захочу об этом заговорить. Возможно, это значит, что я убегаю, что выталкиваю случившееся из головы. Возможно, именно так мне и надо поступать какое-то время.

Мики сжимает мою ладонь

– Дай я только обуюсь, – говорит он.

Глава 50

Притворство

Проходит неделя. Потом вторая.

У нас вырабатывается своего рода режим. Днем мы спим у меня в норе, а по ночам охотимся на акул. Я знаю, что продолжаю охоту не по старой причине, но люди, работающие на улицах, по-прежнему попадают в беду. Узнав правду о Дашиэле, я не утратил желания защищать их. Единственная проблема в том, что я пока не знаю, что делать, так что мы просто делаем записи и, если видим тех, кому страшно и одиноко, разговариваем с ними и говорим, где ближайший приют или кафе, где можно бесплатно выпить горячего чаю или просто посидеть и немного согреться. Ни один из нас не выносит, когда кому-то страшно и одиноко.

Я всюду ищу Кукольника. У меня в голове он превратился в какую-то мифическую фигуру, в заклятого врага, но я не знаю, какие суперспособности мне нужны, чтобы его одолеть. В итоге это оказывается неважно, потому что, сколько бы я его ни высматривал, его нигде нет.

Мы не видимся ни с Донной, ни с Винни, ни с Дитером. И оба, не сговариваясь, избегаем мест, где они обычно бывают, – словно притворяемся, будто ничего не было. Ни несчастных случаев, ни обмороков, ни споров. Мы умело отсекаем все это от себя. Мики не заговаривает о Джеке, а я притворяюсь, будто он о нем даже не думает. Хотя я сам думаю. Иногда.

Я думаю обо всех, даже о людях, о которых думать не хочется – в основном об акулах. Я думаю о Дашиэле и ненавижу то, что начал привыкать к тому, что его больше нет. Я ненавижу то, что мысли, от которых раньше мне хотелось свернуться в клубок и не двигаться, внезапно стали терпимы. Когда я выяснил, что случилось, боль не ушла, но разбираться со всем в голове стало проще.

Когда получается, я чиню вещи. Все заработанные деньги я отдаю Мики, чтобы он ходил в супермаркет за всем, что нам нужно, вместо того, чтобы покупать в переходе безымянные консервы без этикеток.

Еще мы помогаем Цветочнице. В один из дней Мики шепчет мне, что у нее с Майло кое-что есть. Я и не заметил, что Майло стал появляться в бассейне все реже и реже, и мне становится стыдно, но Мики говорит, что я должен порадоваться за него, ведь Майло нашел любимого человека. Свой любимый человек нужен всем, говорит он, улыбаясь.

Хоть Мики и совершает вылазки за продуктами в супермаркет, он по-прежнему ест очень мало. Иногда после еды он выходит на улицу, и его там тошнит. Не думаю, что он знает, что мне его слышно. Он придумывает разные отговорки – говорит, например, что ему надо чуть-чуть прогуляться или просто подышать свежим воздухом, хотя в душевой и так полно свежего воздуха, – а потом уходит в кусты и вызывает у себя рвоту до тех пор, пока в желудке у него не становится пусто.

Когда у него закончились деньги, мы перенесли все его пожитки ко мне. Их было немного, но мы устроили из этого большое событие – словно стали жить вместе. И, наверное, в каком-то смысле оно так и есть.

Иногда он жалуется на боли в руке и в груди, а я говорю ему, что схожу с ним к врачу или в больницу, но его беспокоит отсутствие визы и то, что он здесь нелегально. Он боится, что, если об этом узнают, то его депортируют обратно в Америку. Он говорит, что сильней боится оказаться вдали от меня, чем возвращаться к семье, частью которой он больше себя не чувствует.

Большую часть времени мы притворяемся, что все это неважно.

Как-то ночью Мики в полудреме признается, что невыносимо скучает по Бенджамину. Я встаю и нахожу карточку с телефоном, которую мне дал Бенджамин, но Мики не хочет звонить ему. Позже до меня доходит, что Мики, наверное, и так знает тот номер. Но от мысли, как сильно он по кому-то скучает, по кому-то, кто ему дорог, во мне зарождается нехорошая боль. Потому что Бенджамин не умер, как Дашиэль, и я не уверен, что тоска по человеку, с которым ты еще связан, когда-нибудь полностью сможет пройти.

***

Сегодня на улице сильный дождь. Тесно обнявшись, мы лежим у меня в гнезде и слушаем ровный стук капель, проникающих сквозь прорехи в крыше бассейна.

– Давай сегодня останемся здесь, – шепчет Мики.

Он бледный и весь день слегка не в себе. Я трогаю его лоб, проверяя, нет ли у него жара. В приюте, когда кто-то заболевал, первым делом делали именно это.

Жара у Мики нет. Я не могу объяснить, почему, но чувствую, что сегодня нам лучше никуда не ходить.

Я киваю. Давай.

Мы принимаем ванну. Из всего, чем мы занимаемся с Мики, ванны нравятся мне больше всего. Мы притворяемся, будто нам можно никогда оттуда не вылезать и только и делать, что целоваться. Мы притворяемся, что в этом заключен весь наш мир.