– Он до крайности истощен… ты можешь сказать, почему? – Он задает вопрос с такой осторожностью, словно и не рассчитывает услышать ответ.
– Он анорексик.
Врач улыбается и записывает что-то в принесенную с собой карту.
– Спасибо. Эта информация поможет нам назначить ему лечение.
– Он поправится?
– Мы сделаем все, что в наших силах, – говорит он.
– Можно его увидеть?
– После того, как мы закончим все тесты, – да. Тебе будет можно побыть с ним пару минут.
Я смотрю, как он засовывает карту подмышку и через двойные двери уходит туда, куда увезли Мики.
Часы на стене показывают одиннадцать. Я здесь уже два с лишним часа.
Когда врач уходит, мое сердце снова стискивает тревога. Я поднимаю колени к груди, опускаю голову и начинаю ждать.
***
– Теперь можешь повидать своего друга.
Врач вернулся. Сколько прошло времени, я не знаю. На сей раз он не притрагивается ко мне, чтобы обозначить свое присутствие, но я все равно чуть не соскальзываю со стула.
Я иду за ним следом по лестнице и по нескольким коридорам. Кукольник работает не в этой больнице, но я смотрю на всех в белых халатах.
Мики лежит рядом с постом медсестры. Он подключен к аппарату, который с успокаивающей регулярностью издает короткие звуки. Я начинаю было задергивать шторки, чтобы появилось хоть какое-то уединение, но медсестра быстро подходит к нам и, покачав головой, снова их раздвигает.
Сначала мне кажется, что Мики спит – в большой больничной кровати он выглядит таким маленьким и потерянным, – но когда я беру его за руку, его пальцы мягко смыкаются вокруг моих. Он не открывает глаза. Медсестра предупредила меня, что он может быть слишком слаб, чтобы разговаривать. И тогда я говорю ему, что я здесь, что он очень красивый, что у него есть суперспособности, которые помогут ему поправиться, что я отдаю ему и все свои суперспособности. Ничего больше без того, чтобы не сорваться, я сказать не могу, и потому просто смотрю на него и представляю, что мои мысли могут до него дотянуться и завернуть в безопасный кокон.
Мое сознание пытается запечатлеть черты его лица, чтобы по желанию можно было их вспоминать, но вскоре я понимаю, что пытаться запомнить чье-то лицо все равно, что хвататься за дым. Закрывая глаза, я вместо лица вижу острые Микины зубы, когда он улыбается, его ресницы, веером опускающиеся на щеки, когда он целует меня, созвездия веснушек у него на груди, когда я обвожу их языком. А если посильней сконцентрироваться, я могу даже услышать те внезапные ясные вздохи, которые он издает, когда я его касаюсь.
Хрупкие вещи, все до единой. И жизнь тоже хрупкая. Ее ужасающе легко оборвать. И все-таки я люблю ее до последней секунды. Иначе я не испытывал бы такую сильную боль. Если бы то, что у меня есть, не было настолько прекрасным, я бы не боялся так сильно его потерять.
Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его пальцам. Раньше они были теплыми, а теперь стали холодными. Я сижу с ним вот так, пока не появляется медсестра, которая просит меня уйти, чтобы они могли сделать медицинские процедуры. Я отвечаю, что подожду, пока они не закончат, за дверьми отделения, но она с раздражением на длинном лице говорит, что процедуры займут минимум два часа, а часы посещения начнутся после восьми – а сейчас только пять, – так что мне лучше пойти домой, принять душ и отдохнуть.
Я все равно болтаюсь под дверью. Но через несколько минут, оглянувшись, начинаю чувствовать головокружение. Я словно тону, и что-то размером больше, чем небо, обрушивается на меня и придавливает своей тяжестью. Всего слишком много. Все слишком непредсказуемое и неизвестное.
Когда небо начинает темнеть, я выхожу на улице и начинаю бродить по неосвещенному участку автостоянки.
Я хочу ощутить себя в безопасности. Я хочу вернуться в свое гнездо, спрятаться подо все свои покрывала, но я боюсь, что полиция уже унесла мои вещи, и моя нора слишком далеко отсюда – от Мики.
Перед глазами возникают непрошенные картинки. Дитер, лежащий на грязном матрасе. Пьяный Джек на квартире у Донны. Винни после того, как ее выбросили на шоссе. Дитрих на сыром тротуаре. Холодный Мики на полу у меня в норе. Дети, которым слишком мало лет, чтобы находиться на улицах и садиться в машины. Акулы. Хищники. Блестящая темнота, которая заглатывает тебя и никогда не выплевывает обратно.
Все это – слишком. Я не хочу так.
– Я не хочу так! – ору я, слова вырываются из меня, словно в черепе появилась какая-то брешь.
Громкость собственного вопля шокирует меня, и я убегаю. От больницы, от автостоянки. Мне все равно, куда я бегу, я просто бегу, и бегу, и бегу до тех пор, пока держат ноги, пока легкие не начинают гореть.
