А вот майтера Мята разглядела лик богини и расслышала ее голос как нельзя лучше, причем даже ей, даже майтере Мяте, столь мало знавшей о мирской жизни, но сожалевшей, что знает о ней чересчур многое, сделалось ясно: то и другое далеко превосходит красотой и лицо, и голос любой смертной женщины. Вдобавок лицо и голос богини очень походили на ее собственные, причем сходство усиливалось, усиливалось на глазах, пока майтера Мята, уступив благочестию и избыточной скромности, не смежила веки. Поступок сей оказался величайшей жертвой за всю ее жизнь, хотя жертвоприношений ей довелось свершить тысячи, и самое меньшее пять из них по праву могли считаться весьма незаурядными. Последней из сибилл преклонила колени майтера Роза – нет, не от нехватки благоговения, но потому, что в преклонении колен играли немаловажную роль определенные части тела, данные ей от рождения, а ныне, по существу, отмершие, пусть даже продолжавшие действовать и обещавшие исправно служить еще годы и годы. Некогда Эхидна – и совершенно справедливо – покарала ее слепотой особого рода, лишив дара видеть богов, и посему она не увидела, не расслышала ничего, хотя в Священном Окне плясали, кружились, метались из стороны в сторону все краски Священной Радуги… лишь иногда отмечала, что басовитые, низкие ноты божественного гласа, невольно наводящие на мысли о виолончели, слагаются во что-то, отдаленно похожее на слово или фразу. Тем временем юный патера Шелк (беспечный во всем, а особенно когда дело касалось материй величайшей важности) обронил жертвенный нож, обагренный голубиной кровью, – тот самый нож, который майтера Роза чистила, смазывала, острила почти целый век. Вытянув руку, майтера Роза подобрала нож и внимательно осмотрела. По счастью, костяная рукоять не треснула, а клинок ничуть не испачкался от непродолжительного соприкосновения с полом, однако майтера Роза на всякий случай вытерла его рукавом. Машинально пробуя острие кончиком пальца, она продолжала напрягать слух и порой ее уши улавливали (или почти улавливали) краткие созвучия, аккорды, исполняемые оркестром, чрезмерно дивным для сего злосчастного круговорота – круговорота, который, подобно самой майтере Розе, износился, отжил свое, с лихвой исчерпал отпущенный срок, одряхлел от старости и, хоть уступает годами даже майтере Мрамор, куда ближе нее подошел к грани смерти. Виолончели из драгоценного древа Майнфрейма, алмазные флейты… Сама майтера, старая майтера Роза, уставшая настолько, что уже не знает, не чувствует устали, тоже когда-то играла на флейте, а о другой флейте, пережив кровавый позор, даже не помышляла. «Боль изъела ее, – подумалось майтере Розе, – истерзала до немоты, хотя в прошлом она так нежно, о, так нежно звучала по вечерам!»
Чутье старой майтеры Розы подсказывало: богиня сия – не Эхидна, нет, не Эхидна. Скорее уж Фельксиопа, а может, даже Сцилла-Испепелительница. В конце концов, Сцилла – еще одна из особо почитаемых ею богинь, и к тому же сегодня как раз сциллица…
Но вот голос утих, утих, а краски, замедлив пляс, постепенно поблекли подобно чудесной, замысловатой мозаике омытых рекою камней, исчезающей без следа, как только камни подсохнут под жарким солнцем. Тогда Шелк, не поднимаясь с колен, склонился вперед, коснулся лбом пола святилища. Скорбящие с прочими прихожанами зароптали, и вскоре их ропот, набрав силу, загремел под сводами мантейона, словно буря. Шелк оглянулся назад. Один из грубоватых с виду молодых людей, сидевший обок от Орхидеи, что-то выкрикивал, потрясал поднятым над головой кулаком, не сводя глаз со Священного Окна; глаза его страшно выпучились, лицо побагровело от неких чувств, о характере каковых Шелк мог лишь догадываться. Прекрасная девушка с кудрями чернее бус Орхидеи танцевала в центральном проходе под музыку, игравшую только для нее одной…
Поднявшись, Шелк медленно прохромал к амбиону.
– Все вы вправе услышать…
Казалось, его голоса попросту не существует в природе. Язык и губы исправно двигались, и воздух из легких стремился наружу обычным порядком, однако царившего в мантейоне гама, пожалуй, не перекричал бы даже самый горластый глашатай.
Тогда Шелк, воздев кверху руки, вновь повернулся к Священному Окну. Пустое, словно никакой богини там вовсе не появлялось, Окно мерцало привычной серой рябью. Вчера, в желтом доме на Ламповой улице, богиня сказала, что вскоре – вскоре! – поговорит с ним снова…
«И слово сдержала», – подумал Шелк.
Тут ему как-то само собой пришло в голову, что отныне регистры позади Священного Окна не пусты, какими он привык видеть их с первого дня служения. Теперь один из них должен показывать цифру один, а другой – продолжительность сегодняшней теофании, измеренную в единицах, непонятных никому из живущих. Взглянуть бы на них сию же минуту, убедиться б в реальности всего, что он видел и слышал…
– Все вы вправе услышать…
Собственный голос прозвучал тоненько, жидковато, но на сей раз Шелк хотя бы расслышал его.
