Лисенок, не говоря ни слова, кивнул, и Шелк, приняв у мальчишки объемистый мешок, уложил овощи на кухонный стол.
– И это все – за три дольки, Лисенок? При нынешней-то дороговизне? Ого, и даже бананы?! По запаху чую… а ведь они и в урожайные годы стоят безумных денег!
Казалось, Лисенок утратил дар речи.
– На улице стоял, патера, постучать никак не решался, – объяснила майтера Мрамор. – А может, и стучался, но так тихо, что ты не услышал. Я впустила его в сад, но с этим громадным мешком он расстаться не пожелал.
– И правильно сделал, – заметил Шелк. – Однако, Лисенок, разве я укусил бы тебя за то, что ты принес от зеленщика овощи – тем более что сам же тебя за ними послал?
Лисенок по-прежнему молча протянул ему чумазый кулачок.
– Понимаю. Вернее, сдается мне, что понимаю. Он отказался взять деньги?
Лисенок кивнул.
– А ты боялся, что я рассержусь из-за этого… да, твоя правда, я действительно малость сердит. Что ж, ладно, давай их сюда.
– Кто отказался от твоих денег, патера? – удивилась майтера Мрамор. – Мозг, зеленщик с нашей улицы?
– Он самый, – кивнув, подтвердил Шелк. – Держи, Лисенок. Вот тебе обещанные полдольки. Возьми, калитку за собой закрой, помни, что я говорил, и ничего не бойся.
– А вот мне страшновато, – призналась майтера Мрамор, дождавшись ухода мальчишки. – Не за себя – за тебя, патера. Им не по нраву, если кто-либо становится чересчур популярным. Быть может, Мягкосердечная Киприда пообещала тебя защитить? А если за тобой стражу пришлют? Что тогда делать будешь?
Шелк задумчиво покачал головой:
– Наверное, с ними пойду – что тут еще поделаешь?
– Так ведь назад можешь не вернуться.
– Пустяки. Объясню, что никаких политических амбиций не имею, а это чистейшая правда…
Придвинув кресло поближе к дверному проему, Шелк сел.
– Жаль тебя, майтера, внутрь не пригласить. Хочешь, вынесу за порог еще кресло?
– Не стоит, – ответила майтера Мрамор. – Со мной все в порядке, а вот твоя лодыжка, должно быть, болит невыносимо. Сегодня тебе пришлось проделать немалый путь.
– На самом деле вчера дела обстояли гораздо хуже, – заметил Шелк, ощупывая повязку. – А может, я, так сказать, обрел второе дыхание. В фэалицу произошло слишком уж много всякого, причем с невероятной быстротой – одно за другим, одно за другим… Вначале то самое великое событие, о котором я рассказывал в беседке, во время дождя, затем сюда заявился Кровь, затем встреча с Чистиком, поездка на виллу Крови, перелом лодыжки и разговор с Кровью. Далее, в сфингицу, поход с Прощением Паса к бедняжке Ломелозии, гибель Дриадели, обряд экзорцизма и желание Орхидеи устроить у нас жертвоприношение в память о дочери. Не привык я, знаешь ли, к такой хлопотной жизни.
Майтера Мрамор приняла озабоченный вид.
– Никто этого от тебя, патера, и не ожидает.
– И, наконец, прошлой ночью, только я, если можно так выразиться, начал вставать на ноги, произошло еще несколько событий, а сегодня Киприда изъявила нам благоволение… нам, первому мантейону в Вироне за двадцать с лишним лет! Если…
– Да, вот это чудо так чудо! – перебила Шелка майтера Мрамор. – До сих пор стараюсь с ним сжиться, если ты понимаешь, о чем я. До сих пор никак не интегрирую случившегося в рабочие параметры. Но это всего лишь… сам знаешь, патера: взять для примера хоть сегодняшний случай с Мозгом. Вдобавок я видела на стене дома надпись «Вернемся к Хартии!»… а после ту, другую, прямо возле нашего мантейона. Остерегайся, патера! Будь осторожен.
– Непременно, – пообещал Шелк. – Однако я хотел объяснить вот что: мне удалось вернуть себе душевное равновесие. Удалось, согласно твоему выражению, интегрировать случившееся в рабочие… как ты там их назвала? Словом, уложить в голове. Времени на раздумья мне, пока мы шли за арманекроном, хватало с избытком, и у меня появилась возможность, читая Писание, сравнить собственные впечатления с тем, что сказано там. Помнишь стих, начинающийся с: «Все, что видишь, вот-вот будет превращено вседержительницей природой; она сделает из того же естества другое, а из того еще другое, чтоб вечно юным был круговорот»? Разумеется, в контексте прощального жертвоприношения сие означает всего лишь, что Дриадель возродится к жизни в виде цветов и трав. И все же стих этот угодил в самую точку, как будто помещен на страницы Писания специально для меня, с тем, чтоб я прочел его сегодня. Хотелось бы мне, говоря перед людьми, воздействовать на них хоть вполовину от того, как повлиял на меня этот стих! Читая его, я понял: жизнь здесь, представлявшаяся мне мирной и безмятежной, обещавшая продолжаться без помех, без происшествий, – на деле не более чем преходящее положение вещей, одно из бесконечного тока таких же преходящих положений. Вот, например, мой последний год в схоле…
– Если не ошибаюсь, патера, когда я постучалась к тебе, ты сказал, что вон то мясо на ребрышках для меня? Очевидно, это значило, что оно убережет меня от возни с приготовлением главного блюда, и я очень, очень тебе благодарна. Запах просто восхитителен. Уверена, майтера Мята с майтерой Розой останутся безмерно довольны.
