– Хочешь сказать, мясо пора снова перевернуть, не так ли? – со вздохом уточнил Шелк.
– Нет, патера. Мясо пора снять с огня и переложить на тарелку: оно ведь уже перевернуто.
Шелк дохромал до плиты. Пока он беседовал с Лисенком и майтерой Мрамор, Орев деятельно расправлялся с кошачьим мясом, разбросав обрезки по столу, а кое-что уделив и полу. Нижняя сторона мяса на ребрышках успела обжариться до золотисто-коричневой корочки. Переложив его в самую большую из имевшихся на посудной полке тарелок, Шелк накрыл тарелку чистой салфеткой и вручил майтере Мрамор, дожидавшейся за порогом.
– Большое, большое спасибо тебе, патера! – воскликнула майтера Мрамор, заглянув под салфетку. – Ну и ну! Просто чудесны! Надеюсь, ты сберег хотя бы три ребрышка для себя?
Шелк покачал головой:
– Я ужинал мясом на ребрышках вчера вечером, приняв приглашение Чистика, да и к мясному, честно говоря, равнодушен.
Майтера Мрамор слегка, едва заметно склонила голову.
– Поспешу к нам, пока не остыли.
– Майтера! – окликнул ее Шелк, ковыляя за нею, вдоль посыпанной щебнем дорожки к киновии.
Тень заслонила огненную линию солнца целиком, однако ночной воздух оставался неподвижен, сух, горяч, словно больной, доведенный жаром до грани смерти.
– В чем дело, патера?
– Вот ты сказала, что мясо на ребрышках восхитительно пахнет. Неужели… неужели запахи пищи тебе в самом деле приятны? Ведь ты, майтера, не можешь ее даже попробовать.
– Зато стряпать могу и стряпаю что ни день, – мягко напомнила майтера Мрамор, – и, естественно, без труда отличу приятные запахи от неприятных.
– М-да… а я-то подумал только о майтере Розе и просчитался. Надо было устроить нечто на радость всем вам, всем трем… – На этом Шелк осекся, тщетно подыскивая слова, подходящие к случаю. – Мне вправду ужасно жаль. Прости. Я поищу… постараюсь придумать, как исправить сие упущение.
– Но мне и это в радость, патера. С огромным удовольствием стану той, кто принесет моим сибам к ужину кое-что вкусненькое. А ты будь добр, возвращайся в обитель, сядь: на тебя же смотреть – и то больно!
Слегка замявшись (ведь сказать-то хотелось куда больше), Шелк лишь согласно кивнул и повернул назад. Увы, сломанная кость под ослабшей повязкой откликнулась на разворот не самым приятным образом: ногу пронзила такая боль, что Шелк едва сдержал крик, невольно сморщился, оперся о столбик беседки, а после ухватился за ветку крохотного персикового дерева, удачно подвернувшуюся под руку.
Откуда-то издали донесся стук.
Пожалуй, Шелк замер бы на месте, прислушиваясь, если б не остановился загодя.
Еще стук, на сей раз чуточку громче… и определенно слева, со стороны Солнечной. На Солнечную улицу вела парадная дверь обители: в киновии дверей, выходящих туда, не имелось вовсе.
Тут бы уместнее всего подать голос, попросить посетителя обождать, но Шелк, парализованный неожиданностью, не издал ни звука. За занавесками на окне его спальни, едва различимая глазом (ведь светочи в комнате померкли едва ли не до предела), мелькнула тень. Кто-то там, наверху, очевидно прекрасно видевший, как Шелк хромает вдоль садовой дорожки, догоняя майтеру Мрамор, направился вниз, к входной двери, дабы ответить на стук.
Все окна обители, выходившие в сад, были распахнуты настежь. Изнутри донеслась частая дробь торопливых шагов: кто-то сбежал вниз по шаткой, перекошенной лестнице, а затем, вне всяких сомнений, снял засов с двери на Солнечную и распахнул скрипнувшую петлями створку. В доме заговорили – негромко, невнятно и, судя по тону, не слишком-то дружески.
Удивительно, однако боль в лодыжке вмиг унялась, сделалась едва ощутимой. Дверь в селларию Шелк постарался отворить как можно тише, но говорящие немедля повернулись к нему, одна – с улыбкой, другой же, казалось, с намерением испепелить его взглядом.
– Ну вот и он, – объявила Синель. – Сам ему и выкладывай, с чем явился.
Мускус, утробно зарычав, оттолкнул ее с дороги, по-кошачьи пересек селларию и уселся в то самое кресло, где Шелк обычно читал.
– Не хотелось бы показаться негостеприимным хозяином, – откашлявшись, заговорил Шелк, – однако прежде всего я должен спросить вас обоих, что вы здесь делаете.
Мускус хищно оскалился. Синель покусилась принять скромный, чопорный вид, что ей почти удалось.
– Ну, не готова… не готова я тащиться за арманекроном в такую даль вот в этой хлипкой обувке! Тем более на могилу Орхидея нам идти не велела. Велела только прийти на прощание с Дриаделью, я и пришла. Некоторые – вон, даже на службе не появились.
– Продолжай, продолжай, – кивнул Шелк.
– И ты сам тоже ни о чем больше не говорил. Сказал: прийти, помолиться. Я так и сделала.
– Женщинам не положено переступать порог обители авгура, – резко заметил Шелк.
В его кресле расселся Мускус, а удовольствоваться одним из других ему не хотелось из принципа.
– Прошу прощения.
Кастрюля с водой на кухонной плите кипела вовсю. Добавив в топку изрядной величины поленце, Шелк отыскал в углу одолженную Кровью трость.
