Собеседница без тени улыбки кивнула.
– Так вот, Синель, тебе я продолжать эти проделки не позволю тоже. Оставим вопросы лояльности в стороне: прежде всего я не могу допустить, чтоб ты всерьез рисковала жизнью.
– Сердишься. Нет, Шелк, я это не в упрек… хотя холодная голова куда лучше. О нем… вы зовете его Пасом… кто-то однажды сказал, будто он вечно охвачен холодной яростью. Нет, Шелк. Не вечно, – заверила собеседница, облизнув губы. – Неправда это, однако от правды недалеко. В итоге он стал повелителем всего… круговорота. Нашего круговорота, куда больше этого, да с какой быстротой! Всего за несколько лет. Никто и поверить не мог…
– Пожалуй, с холодной яростью у меня плоховато, – признался Шелк, – однако попробовать можно. Я собирался спросить: ну, скажем, выйдет все по-нашему, и что дальше? Допустим, мы получили от доктора Журавля двадцать шесть тысяч карточек для передачи Крови. Весьма сомневаюсь, что это возможно, но – ладно, допустим. Какая и кому, помимо Крови, от этого польза?
На время умолкнув, Шелк спрятал лицо в ладонях.
– Разумеется, мне следует желать Крови добра, как и всем остальным. Даже вламываясь к нему в дом с целью заставить его вернуть обратно наш мантейон, я, в числе прочего, хотел уберечь его, не позволить ему запятнать дух, распорядившись приобретением в низменных целях. Однако добыча для него денег, в которых он не нуждается, не принесет ему никакой пользы – напротив, может даже навредить.
Тут Орев вскочил ему на плечо, а как только Шелк, вздрогнув от неожиданности, поднял голову, ухватил клювом прядь его непокорных волос и потянул на себя.
– Видишь? Понимает, каково тебе, – негромко заметила Синель. – Рассмешить тебя хочет, если получится.
– Хорошая птица… очень, очень хорошая. Не в первый раз является ко мне по собственному почину.
– Ты ведь возьмешь его с собой, да? Даже если тебя переведут на ту самую чиновничью должность? Шелк… а уставы не запрещают авгурам держать при себе ручных зверей или птиц?
– Нет. Наоборот, позволяют.
– Значит, даже в таком случае не все будет потеряно.
Легко, невесомо поднявшись на ноги, Синель скользнула за спинку его кресла.
– Я тоже могла бы… немножко утешить тебя, Шелк. Сейчас же, если захочешь.
– Нет, – повторил Шелк.
В тесной селларии вновь воцарилось молчание.
– Но все равно благодарю тебя, – спустя минуты две, а то и более, добавил он. – Благодарю от всего сердца. Сказанное тобой не должно приносить мне облегчения, однако приносит, и я не забуду этого никогда.
– А знаешь, я ведь не премину воспользоваться твоей благодарностью.
Шелк церемонно кивнул.
– Надеюсь, не преминешь. И вовсе не возражаю.
– Тебе не нравятся девчонки вроде меня.
– Нет, ошибаешься.
Сделав паузу, Шелк на минутку задумался.
– Не нравится мне ваш род занятий – все то, что каждый вечер творится у Орхидеи, поскольку я знаю: подобные развлечения приносят каждому из их участников куда больше вреда, чем пользы, а в конце концов скверно сказываются на всех нас. Неприязни к тебе, или к Мак, или ко всем остальным я не испытываю никакой. Наоборот, ты мне по сердцу. Мне по сердцу даже Орхидея, и каждому из богов…
Тут он умолк бы, но поздно: слова сорвались с языка будто сами собой.
– И каждому из богов известно, как жаль мне ее было сегодня.
Собеседница негромко рассмеялась.
– Нет, Шелк, не каждому. Одному-двум, не больше. А ты думаешь, что все эти мужчины останутся холостыми, так как у них есть мы, и это тоже неверно. В большинстве они уже женаты, хотя вовсе того не заслуживают.
Шелк неохотно кивнул.
– Еще ты сам видел, как большинство из нас молоды. А что нас, по-твоему, ждет впереди?
– Никогда в жизни об этом не задумывался…
Пожалуй, тут он прибавил бы, что многие из них, скорее всего, гибнут подобно Дриадели, но вовремя вспомнил, кем заколота Дриадель.
– Ты думаешь, что все мы превращаемся в Орхидей либо умираем в страшных конвульсиях, перебрав ржави. Нет, чаще всего мы выходим замуж. Ты не поверишь, но так оно и есть. Выходим замуж за какого-нибудь малого, постоянно выбирающего нас. Так-то, Шелк…
С этим она погладила его волосы, и Шелку вдруг показалось, что, обернувшись, он ее не увидит, что пальцы, касающиеся волос, принадлежат призраку.
– А ты сказал, что не станешь, Шелк… потому что хочешь узреть бога. Кому-то… вчера? Да. А что скажешь сегодня?
– Сегодня… не знаю, – признался Шелк.
– Боишься, что я стану смеяться? Боишься оказаться неловким? Таковы все мужчины. Шелк… патера… боится моего смеха!
– Твоя правда. Боюсь.
– А смог бы ты убить меня, Шелк? Убить, боясь, что я стану над тобою смеяться. За мужчинами такое водится.
Ответил ей Шелк не сразу. Ее пальцы касались головы там же, где и пальцы Мускуса, однако Шелк знал: эти пальцы не причинят боли. Он ждал, ждал продолжения, но время шло, а тишину нарушало лишь отдаленное потрескивание дров, догорающих в кухонной плите, да частое тиканье часов на каминной полке.
– Значит, поэтому некоторые и бьют женщин, которых любят? Чтоб те не смеялись?
– Иногда.
– А Пас тебя бьет?
