– Продолжай, патера. Выкладывай все до конца. Свое мнение я выскажу после, э?
– Теперь о полусабле, Твое Высокопреосвященство. Оправлена в бронзу, с довольно большой гардой, клинок, судя по ножнам, длиннее и шире, чем у большинства подобных. Изогнут довольно круто. Такое чувство, будто оружие – вполне под стать хозяину… если Твое Высокопреосвященство понимает, что я хочу сказать.
– Я… э-э… подозреваю, что ты, патера, сам не вполне себя понимаешь. Однако сии подробности могут оказаться не совсем уж… м-м… пустячными. Ну а что женщина? Эта Синель, э? Не стесняйся, дай фантазии волю.
– На удивление привлекательна, Твое Высокопреосвященство. Лет двадцати, высока ростом, но отнюдь не дородна. И тем не менее есть в ней нечто…
Ремора, вскинув ладонь, прервал рассказ молодого авгура на полуслове.
– Волосы цвета вишни?
– Да, Твое Высокопреосвященство, именно так.
– Я ее знаю, патера. И еще прошлым вечером… э-э… отрядил двух-трех своих… м-м… ахатов на ее поиски. Выходит, нынче с утра сия… э-э… огненновласая бесовка снова оказалась в мантейоне Шелка, э? Придется, патера, придется сказать моим… э-э… адептам пару ласковых. Давай-ка еще раз посмотрим на эту безделку, – распорядился Ремора и вновь взял в руки браслет. – Полагаю, ты даже не подозреваешь, сколько она стоит? В частности, этот вот зеленый камушек, э?
– Карточек пятьдесят, Твое Высокопреосвященство?
– Понятия не имею. Тебе не пришло в голову… м-м… оценить ее? Нет, нет, не нужно. Верни ее в ящик Шелка, э? Верни и скажи ему… э-э… нет, не говори ничего. Я обо всем скажу ему сам. По пути обратно передай Наковальне, что мне угодно побеседовать с патерой в тартлицу. Пусть Наковальня отправит с тобою записку, но не упоминает, что ты побывал здесь. Пусть также отметит время аудиенции в моем дневном расписании.
– Будет исполнено, Твое Высокопреосвященство! – горячо закивав, откликнулся Росомаха.
– Так. Эта… э-э… женщина. Что в точности она говорила, что делала на твоих глазах? Каждое слово, э?
– В общем, ничего, Твое Высокопреосвященство. Кажется, она вовсе ни разу рта не раскрыла. Позволь поразмыслить?
Ремора благосклонно махнул рукой.
– Размышляй, сколько… э-э… сочтешь нужным. И помни: мелочей, не стоящих… м-м… упоминания, в сем деле нет.
Росомаха прикрыл глаза, склонил голову, прижал ладонь к виску. В большом, просторном кабинете, где патера Ремора, исправляя обязанности коадъютора, вершил дела Капитула (нередко весьма и весьма запутанные), воцарилось молчание. С бесценного полотна Смолевки на склоненную голову Росомахи в четыре пламенных ока взирал Двоеглавый Пас; внизу, на улице, тревожно заржал конь патрульного стражника.
Спустя минуту-другую Ремора поднялся на ноги и подошел к «бычьему глазу» за спинкой своего кресла. В округлом проеме распахнутого настежь окна (диаметр коего превышал даже его весьма значительный рост) виднелись стрельчатые крыши и массивные башни Хузгадо, расположившегося у подножия сего – западного, наименее крутого – склона Палатина. Поднятый ввысь над высочайшей из башен на длинном, почти неразличимом благодаря капризам слепящего солнечного света древке, реяло ярко-зеленое знамя Вирона. Судорожно оживляемые порывами нерасторопного знойного ветра, длинные белые руки Сциллы на зеленом полотнище словно манили к себе, подобно сосочкам неких беспозвоночных обитателей ее озера, колышущимся в явном подражании его поверхности, слепо, без устали ощупывающим прозрачные воды в поисках пищи – ошметков падали либо живых рыбешек.
– Кажется, я готов. Готов рассказать Твоему Преосвященству обо всем, что видел.
Ремора повернулся к Росомахе.
– Манифик. Э-э… колоссаль! Великолепно! Излагай же, патера.
– Разговор наш, как я уже сообщил Твоему Высокопреосвященству, оказался исчезающе кратким. Продлись он дольше, пожалуй, я был бы не так уверен в… Знаком ли тебе, Твое Высокопреосвященство, небольшой сад, примыкающий к нашему мантейону?
Ремора отрицательно качнул головой.
– Так вот, Твое Высокопреосвященство, там, на задах, имеется сад. В сад можно выйти из самого здания мантейона – именно таким образом по прибытии попал туда я. Первым делом заглянув в мантейон, поскольку подумал, что могу застать патеру Шелка за молитвой.
– Будь любезен, патера: ближе к женщине. К этой… м-м… Синели, э?
– Почти в самой его – то есть сада, Твое Высокопреосвященство, – середине есть увитая виноградом беседка со скамьями внутри. Там она и сидела, почти целиком укрытая свисающей книзу виноградной листвой. Полагаю, патера и этот мирянин, Чистик, беседовали с нею внутри. Далее тот и другой вышли ко мне, но она даже не поднялась со скамьи.
– Но в конце концов… э-э… соизволила выйти?
– Да, Твое Высокопреосвященство. Разговор наш продолжался около минуты. Патера, как я уже докладывал, представил мне обоих по имени, затем сказал, что уходит, а его птица… знакома ли она Твоему Преосвященству?
Ремора с досадой кивнул.
– К женщине, патера, к женщине.
