Артем же несся по парижским улочкам, почти пустым и холодным, не разбирая дороги. Это был худший Новый год в его жизни. Впрочем, и другие были так себе. Артем начинал думать, что праздники – это что-то искусственное, придуманное людьми специально, чтобы хоть на день или два перестать заниматься той ерундой, которой они увлечены всю свою жизнь. Чтобы переключиться на другую фигню, веселую, с их точки зрения. Да и переключаться не очень-то получалось. Каждый праздник в доме его родителей собиралась толпа их коллег, друзей по образованию, как сами они выражались. И всё всегда было до тошноты одинаково: сначала гости чинно рассаживались и выражали восторги хозяевам дома, потом начинали угощаться и спорить, разумеется, о важных вопросах истории: встречался ли Петр Первый с Ньютоном или это сплетни и сколько любовников было у Екатерины – на первый-второй рассчитайсь! И это еще можно было бы терпеть, если бы не гитара, которая, как пресловутый рояль, непременно оказывалась у кого-нибудь «в кустах», и начинался хор. Сбиваясь с ритма и путая аккорды, развеселые пьяные певцы вызвали стойкую неприязнь Артема ко многим, наверное, хорошим песням. «В ушах вязло», как говорил Артем, и слушал только иностранный тяжелый рок. А взрослым хотелось снова и снова окунуться в свое прошлое, в свои археологические экспедиции и комарино-сырую романтику. Посмотреть бы сейчас на маму в палатке утром, без ванны на полчаса!
И все бы ничего, если бы от Артема не требовалось сидеть, слушать и восторгаться великим прошлым своих предков, соглашаясь с тем, что теперь молодежи только компьютерные игры подавай. Это было несправедливо, но попробуй возрази – тебе тут же устроят групповой экзамен по истории, скажем Уэльса с 1057 по 1063 год.
Впрочем, благодаря этим «казням» и феноменальной памяти Артем мог не учить историю в школе и побеждать на олимпиадах. Стоило один раз услышать или прочесть что-либо – и он уже не забывал этого и мог в любой момент воспроизвести любой текст. Не то чтобы он любил историю, просто свыкся с тем, что это у него получается лучше прочего. То есть страницы из физики и математики совсем не находили отклика в его душе; биология почему-то вызывала брезгливость своей натуралистичностью: зверей он любил, но их внутренности нет. Химия его пугала, как будто он касался запретного плода; в литературе много выдумки, которой сложно верить, а история – история и есть, хотя и здесь не столько правды, сколько правдоподобия.
Артему хотелось помнить только истину, а он помнил всё. Поэтому, что делать дальше, ему было все равно. Университет, наверное, – истфак или философский, чтобы наконец совсем спятить, как дядя. А потом? Да какая разница! Иногда ему казалось, что этого «потом» вообще не нужно. Уж если ему предстоит стать таким же, как его отец, – успешным солидным ученым, сортирующим заплесневелое грязное белье прошлых эпох, эксгумирующим чужие души, сопоставляющим и тасующим факты беспристрастно до цинизма, не до конца доверяя им. Именно такие слова мысленно подбирал Артем, выращивая в себе все большее раздражение и неприязнь. И продолжал: чтобы помнили назидательные уроки прошлого и не совершали одних и тех же ошибок.
Какая ложь! Даже сын по десять раз сделает ту же глупость, что и его отец. А что говорить про народ. Образованная элита, служащая на благо простых людей. Простых – значит, быдла, как он иногда мог слышать из пьяных уст интеллигентных гостей. Артем не понимал, зачем это нужно. Зачем служить тем, кого презираешь, тому, во что и сам не веришь. Он не видел смысла, а видел какую-то игру умных людей с собственной совестью. Так жить он не хотел, но, как может быть по-другому, не знал.
А Нюшка казалась ему глотком свободы: ничего не знает и все хочет. Историю послушать и тут же забыть, но восторгаться! И верить! И в следующий раз слушать, как в первый, широко распахнув глаза всему новому. А новое для нее было всегда всё. Родители его Нюшу недолюбливали, называли «кухаркиной дочкой», но с ее присутствием в классе, разумеется, мирились: каждому нужно дать шанс. Все одноклассники знали, что Нюша учится в гимназии только благодаря своей тете. Отцу и матери Артема и в голову не приходило, что их сын может увлечься кем-то подобным. И это, с одной стороны, доканывало его, а с другой – развязывало ему руки… Он не мечтал в этой поездке сдружиться с Нюшей покрепче и вообще не думал пока об этом, но Вивьен-Вьюн бесил его. Артем готов был его убить. Сейчас он понимал, что битва проиграна. И это битва не с Вивьеном, а с самим собой. Это его Ватерлоо.
