И Федя вдруг подумала, что она свободна выбрать Париж, если этого потребует дружба, потому что Петербург позволит. Отпустит ее на пару недель или месяцев. Она навсегда везде и всюду будет петербуженкой. И он, Кирилл, тоже. Он ведь так и говорил. Федя будет писать о Петербурге, и весь мир будет читать ее книги, и парижане тоже. Главное, Париж не такой уж и чужой. Как троюродный родственник…
Уже в метро, где было многолюдно, она опять забыла, что наступила ночь, что могут вернуться Валерия Ивановна с Михаилом. Словно время остановилось и до Нового года еще вечность.
– Abbesses, – вдруг сказала Федя, в очередной раз сбив Кирилла с толку. – Она ткнула пальцем в схему линий метрополитена: – Мы сейчас выйдем на этой станции.
– Хорошо, – согласился Кирилл, – только это не близко от нашей общаги.
– Но это близко от Монмартра, – улыбнулась Федя. – Мы так и так опоздали, и, если что, нагоняй нас ждет; давай и удовольствие получим тоже. Встретим на Монмартре Новый год. Вдвоем. Не пустые же надгробия целовать.
Они так и сделали. Почти бегом поднялись по живописной лестнице и очень скоро оказались на площади Тертр, окруженные празднующей толпой. Сейчас им казалось, что они в центре мира, который крутится каруселью вокруг них. Мимо пролетали обрывки смеха, фраз на разных языках, различных мелодий – то синтезатор, то шарманка, – все это прерывалось залпами фейерверков и запахами кофе и булочек с корицей. Их глаза тоже не могли выделить что-то одно: картины, рисунки, сувениры, люди, входы в кафе и просто интересные двери, ставни, стены, переулки, снова рисунки, картины…
– Почему ты решила, что его там нет? – невпопад спросил Кирилл.
Но Федя поняла, о чем речь.
– Я же сказала – я услышала. И это самое главное, самый большой подарок. Они все говорят – города. Их все можно любить! Просто свой, родной, – особенный, и ему ты предан! Я так думаю. Жаль, что Лия не смогла поехать с нами, она бы тоже почувствовала. Она даже чувствительнее меня!
– Не хотите портрет на память? – вдруг услышали они голос, похоже обращенный к ним.
Кирилл смущенно оглянулся:
– Простите, у нас нет денег.
– Какая ерунда! Постойте минутку. Обнимитесь! – Художник расплылся в улыбке, прикрепив к своему мольберту кусок ватмана. – Вы, дети, откуда?
– Из Санкт-Петербурга! – гордо ответила Федя.
– Прекрасно! Прекрасно! Вам повезло! Вы тоже живете в чудесном городе! – улыбался художник и быстро водил угольком по бумаге.
В этот момент голоса усилились, послышались крики «ура!» и поздравления с Новым годом, казалось на всех языках мира.
– Bonne année! С Новым годом! – крикнули Кирилл и Федя.
– Нам очень-очень повезло! – Федя раскраснелась от ветра, который здесь, на Монмартре, был сильней и свежей, чем внизу.
– Какая хорошенькая мадемуазель! Берегите ее. – художник открепил рисунок, взмахнул им и протянул Кириллу замечательный шарж, на котором в счастливых физиономиях легко узнавались и Федя, и Кирилл, а внизу слева простым росчерком, над подписью художника, взлетела Эйфелева башня. – Берите в подарок. С Новым годом!
Кирилл порылся было в карманах в поисках хотя бы сувенира, но они были пусты.
– Счастья вам, дети! Оно у вас уже есть. Умейте сохранить. Идите-идите! – И художник исчез в толпе; через минуту он уже рисовал следующую пару.
– Я так счастлива, что даже устала! – наконец изрекла Федя. – Я хочу домой. В Питер уже.
– И я, – согласился Кирилл, сам не понимая с чем – с усталостью, счастьем или желанием ехать домой.
Когда они прибыли в общежитие, взрослые еще не вернулись, но что-то произошло: они поняли по лицам встретивших их ребят.
Дидье некоторое время смотрел в сторону ушедших Феди и Кирилла, потом повернулся к оставшимся:
– Идем. Правда, пора уже…
Вивьен развязно улыбнулся:
– Иди-иди, неудачник! С тебя ящик пива.
– Пошел ты! – крикнул Дидье и зашагал по аллее кладбища куда-то в сторону, противоположную той, где скрылись ребята. Ему вообще вся эта идея побаловаться с русскими девчонками казалась неприятной. Вскоре тьма сделала его совсем неразличимым среди надгробий и голых деревьев.
– Гуляй! – снова усмехнулся Вивьен и вдруг поцеловал Нюшу.
В первый момент она готова была ударить его по лицу, но в голове все плыло. Она подумала: «Разве не этого мне хотелось? Пусть целует, это так приятно! Он такой замечательный, этот Вивьен, не то что Артем».
Катя и Элои обходили памятник по кругу. Вивьен обнимал и целовал Нюшу, а та тихонько хихикала.
– Ну а ты будешь лобызать памятник? – с усмешкой вдруг спросил Элои.
Катя и не собиралась. Ей было незачем. Но, хотя этот вопрос прозвучал как-то нехорошо, обидно, она постаралась сдержаться.
– А ты? – Ей удалось безразличие, холодное, как кладбищенские надгробия.
– Пока нет. – Элои смотрел на нее несколько свысока. – Но, если ты хочешь…
– Чего я должна хотеть? – Катя чувствовала волну злости, поднимающуюся где-то под солнечным сплетением.
– Ты сама знаешь… – Элои продолжал улыбаться.
– Я не знаю! И ничего особенного в данный момент не хочу. Разве что забрать свою захмелевшую подругу и вернуться в общежитие.
