Катя не удивилась, откуда тренеру было все известно: она по глупости уже проболталась одной из девочек в группе о своих парижских приключениях. Так она поняла, что язык нужно держать за зубами, но решила пока не заострять на этом внимания.
Тренер сам пояснил:
– Да, мне рассказали. За вами надо бы глаз да глаз. Между прочим, и за нами следят, понимаешь? Любое вторжение без разрешения карается. Ну пойми, мне тоже жаль больных детей, но мы не знаем, как отразится гипнотическое бесконтактное и всякое такое вмешательство не то что на их здоровье – на всём. А тем более она – индиго. Это же люди, а не крысы, которым ужас внуши – и они мечутся и дохнут от разрыва сердца – или радость… Ты подумай: а вдруг она может стать очень опасной? Мы спасем одного человека и обречем многих? Хотя все это пока сказки…
Он помолчал, глядя на насупившуюся Катю, и добавил:
– Если бы даже могли, мы не имеем на это права. Или ты хочешь, чтобы мы ее вылечили, если бы вдруг получилось, и заперли в клинике для душевнобольных? Тебе там понравилось? Те два дня, которые ты отбывала в прошлом году за попытку гипноза? А ей там, возможно, придется провести всю жизнь, если пойдут искажения личности. Я бы на твоем месте лучше подумал о своем поведении в Париже. Кстати, скажи спасибо своей приятельнице, которая только мне рассказала о ваших приключениях на кладбище Пер-Лашез, так что пока обойдемся без карцера, и надеюсь, что пьяные французики будут молчать.
Во время тренировки Катя действовала особенно отчаянно, и это не шло на пользу: она пропускала удары, но не сдавалась. Она думала, что, быть может, попробует вмешаться, вытащит Лию из болезни, пока не знает как, придумает, почувствует… Убежит с ней вместе, и, даже если их догонят, вычислят, уничтожат, у них будет хоть немного воли и счастья. Она уже почти решилась, когда снова потеряла сознание.
– Если ты сделаешь глупость, – мерно говорил тренер, сидя перед ней на корточках, – тебя просто ликвидируют, и Лию тоже, и меня, и всех твоих подруг, и всю нашу школу. Возможно, запретят эксперимент, и всё будет как раньше. А если ты включишь мозги, то лет через десять спасешь тысячи людей, в том числе и таких, как Лия. Или не допустишь, чтобы такие болезни появлялись.
Кате было трудно признать, что тренер абсолютно прав. Холодно и безупречно прав. Но ведь этому их и учили. Это и помогало. Катя поднялась и сжала челюсти. Больше она не пропускала ударов.
Ждать было очень тяжело. Благо продолжались каникулы, ребята почти все время проводили у Лии, когда их пускали, и столько времени, на сколько пускали. Игорь и Федя дежурили в палате почти постоянно, Кирилл заглядывал по два раза за день – он был связующим звеном с остальными, кто вынужден был сидеть дома. Бабушка Лии оставалась с внучкой по ночам, а днем работала.
– Я еще никогда не была так счастлива, – сказала Лия Феде, когда они на пару минут оказались вдвоем.
Лия вообще говорила и мечтала о будущем, строила планы, словно вот уже завтра выйдет отсюда, вот уже завтра сядет с Федей за парту.
По вечерам ребята собирались у Кирилла. Никто не говорил о Париже. Все искали в Интернете случаи чудесного исцеления от лейкемии.
Только Нюше все время вспоминались страшные в своей безнадежности истории, которые она слышала от тети-медсестры. Эти истории казались правдивыми и лишали малейшей надежды.
– Почти никто не выздоравливает! – всхлипывала Нюша, забившись в уголок дивана.
– Ну были же случаи. Вот смотрите, на этом сайте… – Игорь нервно стучал по клавиатуре.
– Может, единицы. – У Нюши начиналась очередная истерика. – Но долго не живут. Это мы во всем виноваты!
Ребята мгновенно повернулись к ней.
– В чем мы виноваты? – Голос Феди от дрожи стал глухим, как при простуде.
– Мы заставили ее это дурацкое желание написать про Париж. Помните? В Ротонде?
– А при чем здесь это? – Катя встала со своего места и подошла к Нюше, ей показалось, что приятельница чего-то недоговаривает.
– А при том! – взвизгнула Нюша. – Помните, я вам показала надпись «жить хочу»? Может, это было ее желание? Она же говорила, что новое нельзя писать, пока старое не исполнится. Помните? А мы заставили!
Катя облизала пересохшие губы:
– Ты когда это поняла? Говори!
– Не знаю, сейчас, наверное. Я тогда подумала, но отвлеклась и забыла, а сейчас вспомнила.
– Ты права, – прошептала Федя и больше ничего не смогла сказать: ее душили слезы.
– Зачем мы вообще про этот Париж желание писали!.. – продолжала всхлипывать Нюша.
Но ее никто не слушал. Федя, похолодев от ужаса, пыталась осознать услышанное, восстановить в памяти цепь событий и во всем обвиняла себя.
– Это только я, – шептала она, – только я виновата. Я знала ее больше вас всех, я могла догадаться… Я не обратила внимания… Мне хотелось только, чтобы все увидели то, что я вижу, – какая она замечательная. А все и так видели…
