Артем брел какими-то улочками, не видя ничего перед собой. На вопрос жандарма: всё ли в порядке? – он нашел силы улыбнуться и сказать, что закаляется и нет проблем, даже не заметив, как сделал это. Потому что «Не мужик!» звучало в голове, как привязавшаяся попсовая песня, вытесняя все, что там раньше было. Через пару кварталов появилось еще два слова-вопроса: «А кто?» – и тут же ответ: «А никто. Пустота. „Зеро“, как говорили раньше интеллигентишки». Так пусть и будет пустота. Может быть, прямо сейчас все закончить? «Зеро» не должно существовать.
Артем посмотрел по сторонам, не совсем понимая, где находится. С удивлением обнаружил, что он в Париже, а не в Питере, с трудом вспомнил почему. Ребята, Валерия Ивановна здесь ни при чем. Это касается только его одного, и никого больше, значит, нужно это тело, в котором давно никого нет, довезти до России. Это последнее, что он должен сделать. Тогда он повернул назад. Как ни странно, ноги по крайней мере помнили, откуда он пришел. Кроме горькой усмешки, это ничего не вызвало, потому что это было лишь доказательством пустоты духа, никчемности. Он взял себя в руки настолько, насколько это было нужно, чтобы никто ничего не заметил.
Вечером, когда ребята вернулись с экскурсии, за ужином, он не смотрел на Нюшу и, казалось, не обратил никакого внимания на то, что она снова прошипела: «Не мужик!», оказавшись рядом с ним.
Только Кирилл почувствовал какую-то неприятную волну:
– Ты как?
– Похмелье мучает, – криво улыбнулся Артем.
На следующий день они прощались с Парижем.
Петербург одарил ребят задумчивым снегопадом в аэропорту, отчужденным безветрием улиц, ледяной отстраненностью тротуаров. С таким настроением, возможно, в девятнадцатом веке встречал старый аристократ своих повзрослевших детей, вернувшихся с заграничных рождественских балов, – он давно все повидал и пресытился, он рад их видеть, но только, бога ради, спокойнее, тише, сдержанней. И они притихли.
Только оказавшись дома, среди родных, некоторые позволили себе наконец расслабиться.
Федя радостно трясла плюшевой Эйфелевой башней:
– Бабушка, смотри! Такая смешная! Она ведь смешная очень. Как подушечка! А настоящая и правда на гвоздь похожа, шляпкой вниз, как ты говорила. А это нас с Кириллом на Монмартре в ново… ну, на следующий день после новогодней ночи нарисовали. И подарили бесплатно!
– Платно не дарят, – успела вставить бабушка.
– Ну я и говорю – бесплатно. – Федя даже не заметила смысла замечания.
Она еще долго выплескивала на бабушку и родителей все, что накопила за неделю пребывания в Париже, и они не перебивали. Во-первых, из уважения, а во-вторых, это все равно было бессмысленно: Федя, пока не выдохнется, не остановится.
– И как? У тебя не появилось желания перебраться во Францию, как у Кирилла? – Наконец бабушка смогла задать вопрос.
– Ну что ты, ба! Там так здо́рово, но здесь-то – дома. Я это поняла. Туда можно поехать поработать, например, на летние месяцы, как Достоевский. Ну это же можно? Это же никому не обидно? Даже наоборот.
Последние слова прозвучали почти просительно, и бабушка рассмеялась:
– Я рада, что ты по крайней мере рассталась со своей категоричностью по данному вопросу. А что Кирилл?
– Думаю, он тоже расстался со своей категоричностью. – Федя опустила глазки. – Мне так показалось. Ну что сейчас об этом говорить: ему еще только через четыре года туда поступать.
– А-а… Ну, тогда у вас еще уйма времени, – согласилась бабушка. – А что со спасением Петербурга?
После ночной прогулки на Литейный мост в ноябре Феде пришлось кое-что рассказать, чтобы объяснить родителям свое безответственное поведение. Ее пожурили, но поняли…
– Я все время об этом думаю. Просто теперь чуть-чуть по-другому. Ну, во-первых, я не одна такая…
– Ну конечно…
– Ну что ты смеешься, ба? Правда! В Питере и писатели есть, и художники. Не хуже, чем в Париже. Мы же культурная столица! И детей индиго у нас много, а во Франции, может быть, их вообще нет. Мы не встретили. – Федя вспомнила Вивьена, Элои и Дидье.
– Да-да, – бабушка согласно кивала. – И некоторые книжные магазины круглосуточно работают и в торговых центрах музыканты живую музыку играют. Да как хорошо! Вот только фантики от конфет по-прежнему на пол падают.
Федя покраснела. Она только сейчас заметила, что, доставая сувениры, вывернула мешочек из-под ланча, и крошки с бумажками рассыпались в столовой.
– Да ладно тебе! Сейчас уберу! – Федя бросилась за веником и совком.
А бабушка, которой раньше было нелегко уговорить вечно занятую учебой и всякими идеями внучку убирать мусор «по мере накопления», как они любили выражаться, удивилась и подумала: «И правда, взрослеет человек». Она снова улыбнулась:
– Вот это дело. Теперь вижу, что Питер, возможно, будет в надежных руках! Да, и за башню спасибо!
Через некоторое время, зарядив наконец телефон, Федя позвонила Лии:
– Мы вернулись! Ты как? Уже дома?
– Привет! – Голос подруги Феде не очень понравился. В новогоднюю ночь он вроде бы был бодрее. – Еще не дома.
