«Передовые люди века Просвещения верили, что с гибелью феодального общества наступит пора всеобщего счастья и процветания. Они не видели – и не могли ещё видеть – тех противоречий, какие таил в себе капитализм».
Из предисловия советского редактора к «Человеческой комедии».За перечитыванием «Человеческой комедии» скоропостижно скончался мой отец. Помнивший ещё дореволюционные времена, он застал наступление постсоветских времен и взялся за Бальзака, который сделался злободневен, как газета. С переходом реформ в разрушение страны наступил устрашающий хаос, и любое исследование, даже дотошное, но одностороннее, казалось, неспособно охватить и отразить происходящее. Взыскующие понимания восклицали: «Нужен Шекспир!» или «Только Бальзак!».
Пришло время и мне перечитывать Бальзака. Удалось достать десятитомное издание, которое редактировал отцовский приятель, директор Гослита Александр Иванович Пузиков. Перечитывая его предисловие, я спрашивал себя: думал ли Пузиков, рассуждая о смене старого порядка новым, что мы доживём до такого конфликта?
Классика капсулирует современность. Меняются имена действующих лиц и место действия, но всякая семейная драма наших дней отражена античной трагедией, наблюдая современную борьбу за власть, ничего не надо додумывать в шекспировских хрониках, постсоветская человеческая комедия напоминает романы Бальзака, не требуя поправок. Текст Бальзака мне представляется трафаретом, который достаточно наложить на происходящее, чтобы узнать всему название. Стоит руссифицировать французские имена, освежить давние даты, перенести в Россию место действия, осовременить детали, и постсоветская эпопея уже написана. Как написана! Бальзак создал многотомную хронику разложения феодального уклада и рождения буржуазного общества. Мы пережили смену государственного капитализма (называемого развитым социализмом) капитализмом неразвитым и грабительским (vulture capitalism). Бесконечные и замысловатые, объясняемые Бальзаком денежные операции, и модернизировать не надо, спекуляции парижских банкиров времен Реставрации, «снимающих сливки с ещё не полученных доходов», достаточно перевести на язык Интернета. Читая «Музей древностей» после наших телепередач я, право, чуть не вскрикивал, пораженный сходством картин суда с тем, что показывали на экране: юридическая машина работает, преступники привлекаются к суду, им уже готовы вынести приговор, как вдруг в налаженный механизм вторгается некая сила, колёса тормозят, скрипят, останавливаются, а потом начинают вертеться в обратную сторону. Оказывается, состава преступления нет, и подсудимых отпускают на свободу. Внешняя строгость и внутренний произвол правосудия – слово в слово, разве что у Бальзака слова сильнее, прорывают страницу, как говорил Бодлер.
Мотив мошенничества у Бальзака – готовая канва, осталось только вышить. Переименованные на русский лад Вотрен и Растиньяк сойдут как живые с книжных страниц по уже прописанному полотну. Не придется менять ни слова в поучениях французского пророка элитизма (он же беглый каторжник) – социальному паразиту (често-любцу-цинику-приспособленцу-альфонсу).
Старинные правила преуспеяния не устарели, достаточно взять социо-биологический манифест из «Отца Горио» и вложить в уста бывшего комсомольского работника или специалиста по многокритериальной оптимизации: «Презирайте людей и находите в Своде законов те прорехи, где можно проскользнуть. Тайна крупных состояний, возникших неизвестно как, сокрыта в преступлении, но оно забыто, потому что чисто сделано».[296]
В романах о самоподрыве советского общества, как случилось после 1917-го, выступят в новом облачении вечные типы нашей жизни. Обновленный сюжет «Бесов» я предложил на встрече в Американском Посольстве. Участие принимали интеллектуалы перестройки, их снимали, материал решили напечатать, мое выступление в объектив не попало. Редактор Карен Степанян попросил у меня текст и включил в публикацию («Знамя», 1990, № 7, стр. 215–216).
«…Хочется высказать несколько мыслей, хотя бы при этом пострадала художественность».
Достоевский о романе «Бесы».
