В постсоветском повествовании, вроде «Бесов», на первом плане явятся лакеи социализма, поступившие на службу к другому хозяину. Тут же – диссидент, причастный к советскому официозу и принятый зарубежным истэблишментом. Заметная фигура – дама из бывших, графиня, голубая кровь, в революционных обстоятельствах стала красной и пользовалась советскими привилегиями, а с перестройкой опять переменила цвет и вновь заголубела. Тут и выкормыш советских условий, открещивающийся от причастности к взрастившей его системе. Ещё один ярчайший тип – человек из советского подполья, один из тех, кто совершили перестройку, старающийся саморазоблачиться и (по Бахтину) плюнуть самому себе в лицо прежде, чем это сделают другие. Паучье хитросплетение влиятельных лиц, схватка за власть, оппозиция агентам влияния наверху – всё найдет себе место в романе о советских бесах. Мелькнут консультанты руководства, под маской разоблачения протаскивающие певцов, отвечающих их задушевной привязанности и любви. Певцы станут к ним подлаживаться, льстить им сравнением с трусоватыми серыми хищниками. Будет, как у Достоевского, показан зажим разумной критики с одновременным потворством протестантству, вельможи-догматики, держающие и непущающие, они же свободомыслящие и сочувствующие поощряемому (и оплачиваемому) из-за рубежа инакомыслию, советские гранды и гранда-мы, покровительствующие бездарностям, но бунтарям. Кого и чего только не увидят!
Они за чашею вина,
Они за рюмкой русской водки…
Рюмка водки (и не одна) сыграла, как известно, свою роль в удавшейся попытке развалить СССР и неудавшейся попытке сохранить советскую державу. Две исторические попойки (вроде гусарского буйства, в котором до войны с Наполеоном принимает участие Пьер Безухов) могут стать, по контрапункту, эпизодами в эпопее о наших временах.
Высказав романом «мысль народную», то есть общенациональную, Толстой, однако, оставил последнее слово за личностью – представителем подрастающего поколения. На заключительных страницах романа появляется человек будущего, сын героя Отечественной войны 12-го года, ему предстоит вернуться к вопросам, попытка ответить на которые вела в тюрьму, на виселицу и в Сибирь[297]. В описании патриотического подъема Толстой эти вопросы неглижировал, но его персонаж, сын героя-патриота, не исключено, присоединился бы к тем, кого современник Наполеоновских войн Пушкин вывел в главе, хотя и уничтоженной, но всё же им самим зашифрованной:
Наше время, Сталинская эпоха охватывает более чем полувековой период с конца 1920-х годов до конца режима, разрушение которого шло под антисталинскими лозунгами. Если власть Наполеона над умами французов сказывалась больше ста лет, если в «Человеческой комедии» Бонапарт присутствует от начала и до конца, а незадолго до Второй Мировой войны было подсчитано, что наибольшее число книг в мире посвящено Наполеону, то и Сталин остается в нашем сознании до сего дня, неизбежно его присутствие и в будущем романе о наших временах.
«Можно ли представить себе ещё большую любовь к деньгам, большую боязнь потерять свое место и большую готовность сделать что угодно, лишь бы угодить прихоти хозяина, составляющие основу всех лицемерных речей тех, кто урывает свою долю свыше пятидесяти тысяч из государственного бюджета! Я держусь того мнения, что с частной жизни человека, расходующего свыше пятидесяти тысяч франков, должно быть сорвано покрывало тайны… Какое удовольствие получили бы вы, убедившись на ряде фактов, что этот министр – вор, смертельно боящийся потерять свое место и каждое слово которого – сплошная фальшь?»
Первое, что поразило меня, когда лет десять тому назад переступил я порог частной постсоветской конюшни, потеснившей знакомый мне с 50-х годов показательный государственный подмосковный конный завод, были невиданные у нас лошади редких иностранных пород, принадлежавшие потомству маяков перестройки, детям реформаторов, отпрыскам новых русских, вышедших на свет из недр теневого бизнеса. Прежде даже высокопоставленные отцы кататься на лошадях такого класса возможности не имели, хотя иномарки автомобилей им уже были доступны.
