Интересно, если бы мой папа был жив, как это отразилось бы на моём воспитании? Я ведь расту в бабьем царстве, и это несомненное зло. Мы бы жили без тирании бабушек – это раз, в Крылатском – это два, я бы не ездила в дебильную школу – это три. Немало. Почему именно мой отец должен был броситься на этого придурка террориста? Папа ведь знал, что у него будет ребёнок, зачем он потащился в эту командировку? Иногда мне кажется, что бабушка В. права… Конечно, не ради денег его понесло в эту Чечню. Мама говорит, деньги его интересовали меньше всего. Самым главным для него было жить по закону: «Кто, если не я?» Мдя, променять меня на деньги было бы слишком! Но ведь он мог и отбежать подальше… Или не помогло бы? Всё равно бы погиб, а вместе с ним ещё человек десять. Казуистика. Мама говорит, в экстремальной ситуации человек действует инстинктивно, подчиняясь больше законам сердца, чем разумному чувству самосохранения. Иногда мне кажется, что он виноват передо мной, а иногда – что я перед ним.
Когда-нибудь я поеду в эту Чечню, точнее, она уже Чеченская Республика, и там тишь да гладь… Мама категорически против поездки, поэтому двину одна, лет в восемнадцать (собсно, недолго осталось). Зачем мне это нужно? Пока не могу объяснить. Но очень часто, с самого детства, я пытаюсь представить, как и где погиб мой отец. Это стало уже идеей фикс. В детсадовском возрасте я представляла только огромную чёрную воронку и араба в чалме, как из сказок «Тысячи и одной ночи». Повзрослев, воображала огромные чёрные горы, дымящиеся после бомбёжек, груды обугленного красного кирпича, металлические балки, искорёженные, как догоревшие спички, в воздухе – раскалённый песок. Жуткая сцена стандартного блокбастера.
Обязательно за миг до взрыва должна пролететь какая-нибудь мирная пучеглазая стрекоза, похожая на наши военные вертолёты,
Чем старше я становилась, тем реалистичнее представлялись мне эти кадры. Короткометражка про отца росла вместе со мной, она часть моей жизни. Однажды бабушка В. застукала, что я смотрю на мамином планшете хронику Чеченской войны. Планшет был, конечно, изъят на неделю и у меня, и у мамы – под замок в сейф. Не, сейчас бабушка уже смирилась, а тогда мне лет восемь было. Жесткач, канешн, но я мало что поняла. В прошлом году мне очень хотелось написать целую поэму про войну, про моего отца, но тема как бы сугубо личная, боялась обломаться: вдруг хрень получится и я опозорюсь?
Этой осенью рассказала про поэму Нике. Мы сидели на террасе в её лесном коттедже, закутавшись в шерстяные белые пледы, и пили какао с корицей – всё как на глянцевой иллюстрации. Моросил дождь и пахло грибами, поздними осенними цветами, опавшими листьями и – неизменно – хвоей. Никин дом окружён лесом на целый гектар, персональный лес, можно хоть ночью гулять: территория охраняется.
Ника в очередной раз страдала от неразделённой любви к Дане А. Не понимаю, почему она запала именно на Даню? Довольно скучный тип, занудноватый, хотя мозговитый – факт. Кажется, он уже взялся за примеры из вузовской высшей математики – просто Эйнштейн какой-то! Вот кто гений – так это Даня, но он зациклен… нет, даже не столько на самом себе, сколько на своих идеях и безумных формулах. А Ника, к сожалению, жутко ленива и учится со скрипом на тройбаны и редкие четвёрки, хотя тоже сидит вечерами с репетиторами. Зато ночами – в Инете. Может, за бессонную ночь у неё всё из головы и выветривается: происходит перегрузка информацией, мозг фильтрует лишнее. Как вообще она передвигается, если спит по 3–4 часа в сутки? Ну, на выхах только дрыхнет, как сурок.
Для завоевания объекта любви Ника пустила в ход весь арсенал доступных ей средств: вывесила на своей страничке романтические картинки про ожидание и одиночество, сменила статус на «Всё сложно» (как бы с намёком), покрасилась в эффектную блондинку, подкрутила ресницы, поставила на клык голубоватый винир, задавала Дане тупые вопросы по алгебре и геометрии, которые его только раздражали, пробовала игнорить, посылать сообщения с чужого номера – но всё тщетно. Я даже не знаю, что ещё могло бы привлечь его внимание.
