– Жень, это, конечно, прикольно и остроумно, но сама понимаешь, твои «творожки» нельзя отнести к серьёзной поэзии.
– Я и не относила, просто юмор.
Потом я прочитала один из «потоков сознания без запятых», как я эту хрень называю. В целом, обществу понравилось, хотя очкастый и прыщ чуток придрались, но это меня не колебало: стишата не совсем мои, скорее, Никины, меня в них почти нет, чисто развлекалово:
Ренат сказал, что к солнцу нужно прикрепить эпитет, а то ритм сбивается. Прыщавый Ярик предложил сразу «моросит туманное солнце» или «городское солнце», а очкар Тимофей вцепился в него бульдогом (типа банально-тривиально) и выдал на-гора «моросит прокажённое солнце», «моросит недорослое солнце», «моросит пучеглазое солнце». Фуф! Я бы лично выбрала «городское» из этого ассортимента – нейтральненько, хотя «пучеглазое» неплохо, типа рыбное оно. Ладно, первое заседание я сочла более-менее успешным, а потом началось…
В «Синтагме» состояло человек пятьдесят, но больше двадцати обычно не собиралось в один день. Лица и стихи постоянно менялись, но неизменным оставалось одно: пугающая пустота, хаос, невроз, отчаяние, безысходность, убожество, моральное уродство, фобии и патологии, депрессо или тупо сражение в нолики без крестиков – тотальная мрачняга и доходяга, кароч. Все писали приблизительно об этом. Неизменно в стихах кто-то бухал, деградировал, ощущал абсурдность бытия и пил йад, выживал в глубинке на копейку, менял гражданских мужей и жён чаще, чем зубные щётки… Акей, ворчать не буду, в жизни всякое случается, но мне лично нравится в любом, самом тёмном, самом извилистом коридоре находить зелёную светящуюся табличку «ВЫХОД» с бегущим человечком. Катарсис мне, старый добрый катарсис с доставкой на дом! Чтобы хотелось в финале трагедии всплакнуть об огромном и чистом, а не сплюнуть трижды через плечо.
Поэтому я никогда не выступала и не высказывала своё мнение, просто слушала: зачем брехать? Людям будет больно и обидно, лучше помолчу, хотя по понедельникам меня стабильно бомбит, иду на очередное сборище и представляю, как однажды стану настоящим поэтом с мировым именем и тогда точно выскажу, что отказываюсь жить в их гнусном мирке, похожем на деревянный покосившийся сортир… Нет, сортир – мелковато. Я знаю, как называется место, где не осталось ни веры, ни надежды, ни любви (банально звучит? Плевать!), ни справедливости, ни правды, ни добра, ни света, где нет (или почти нет?) Бога… Это местечко называется ад. Видимо, он начинается не на том свете, а уже на этом, гнездится внутри людей, точит их изнутри, как ленточный червь. Всем по пилюльке, доктор! Я старомодное ископаемое, да. Воздуха мне, воздуха, срочно выдать противогаз или кислородную подушку! Апстену…
На одно из заседаний Ренат притащил своего друга Кирилла, тоже Лауреата Лауреатовича, потомственного филолога возраста за тридцатку. Кирилл, конечно, начал с выступления. Одно из его творений оказалось про войну, вот отрывок:
Я была в таком шоке, в такой зубодробительной ярости, что не смогла даже до конца дослушать, иначе меня разорвало бы, не знаю даже, что сделала бы! Выбежала на улицу, забыв про пуховик, потом за ним вернулась, но оказалось, что забыла шапку… Плюнула на долбаную шапку и пошла незнамо куда, лишь бы идти и не останавливаться. Очень хотелось, чтобы сейчас падал крупный мягкий снег, но вместо этого вяло моросило нечто невнятное – серый московский мерзкий снегодождь.
Я шла и говорила сама с собой, точнее, я орала на этого Кирилла, точнее, шипела сквозь зубы:
