Наум развернулся, подхватил свою сумку и побежал – сначала вниз по лестнице, а потом на улицу, дверь аж отлетела к стене.
И только выбежав из двора, вдруг понял, что пока орал, даже не заикался.
Наум умылся снегом, почти перестал рыдать, когда из окна вдруг показалась отмудоханная рожа этого дебила и сказала: «Сегодня в восемь на Севкабеле стендап. Открытый микрофон. Ты ведь хотел, сходи, тут недалеко».
Наум повернулся спиной, плюнул в снег, какое-то время смотрел на покрасневшие костяшки пальцев. Потом повернулся к окну.
– П-придешь? – спросил Наум зачем-то.
Женя смотрел на него, согнувшись, вот-вот вывалится из окна.
– Ты сбежал, что ли? – наконец спросил он.
– Нет, – отрезал Наум, надевая шапку на свою тяжелую злую голову. – Я с родителями тут, они в отеле.
– Ясно, – кивнул Женя и улыбнулся. – Ты бы предупредил, Дикий. А то так резко приехал, как моча.
Наум, развернувшись, пошел по улице.
– Женьк, тебе, говорят, икры привезли? – крикнула соседка из своего окна.
– Чего? Какой икры, теть Кать? – удивился Женя.
– А что с лицом-то, Женек? – спросила тетя Катя.
– Поскользнулся, – ответил тот, захлопывая окно.
Наум завернул за угол и замер в нерешительности, надо было как-то переварить все произошедшее, поверить в это, понять, что делать дальше. На мгновение он даже подумал вернуться и сказать правду – что он тут один, что у него нет денег и он не ел со вчерашнего дня, что он сбежал, сел в поезд, украл заказ, что родители ищут его, а он отключил телефон, что все, чего он хотел, – увидеть девочку, которой никогда не существовало, и виноват в этом только этот мудак, только он, который сказал, что нужно поехать сюда, и вот – он приехал.
На улице все еще сыпал снег. Наум вышел за калитку, чертыхаясь, пошел по линиям к порту – какой-то прохожий подсказал ему дорогу. Он ненавидел себя и злился на Женю, какой же он идиот, какой бред…
Линии казались ему бесконечно долгими, они все длились и длились, текли как вода к сливу, но упирались в тупики. Постепенно темнело, Наум читал вывески и названия магазинов, хотелось лечь и поплакать, а больше всего хотелось есть.
Наконец ему удалось слиться с какой-то веселой толпой, ему показали Севкабель, и тут он уже сориентировался – увидел рекламу про открытый микрофон и сквозь ветер, дующий с моря, прорвался в какой-то бар.
Снова подумал про Дженни – сначала с нежностью, потом аж выругался вслух, как вспомнил, что нет никакой Дженни – нет и не было никогда.
Внутри пока было немноголюдно, но тепло и можно присесть. Наум сбросил торбу, задвинул ее ногой под стол и придвинул к себе меню. Денег осталось катастрофически мало – разве что на обратный путь, нужно было что-то придумать, но думалось плохо, и Наум тупо смотрел в него несколько минут.
К столу подошел парень с закрученными кверху усами. Смотрелось комично, но Науму даже понравилось.
– Поесть или как? – весело спросил он.
– А за с-с-стендап у вас п-платят? – неожиданно спросил Наум.
– А ты комик? – засмеявшись, спросил усач.
– Ну так. П-п-почти, – ответил Наум, покраснев.
– На микрофон запишись тогда. – И усач подвинул ему картонный треугольник с номером телефона. – Чаю принести тебе?
– Мне бы п-п-пива, – неожиданно сказал Наум. – И картошку айдахо.
Усач, усмехнувшись, кивнул и сказал:
– Ну раз ты комик, паспорт не спрашиваю!
– А можно с твоего п-позвонить? – попросил Наум как-то совершенно по-детски. – Ну, чтобы на микрофон з-записаться.
Он начал заикаться еще сильнее, заметно нервничал, но телефон включать было нельзя.
Усач показал ему знаком, чтобы подождал, затем вернулся к барной стойке и оттуда позвал:
– Иди, малой, звони. И пиво заодно возьмешь свое.
Наум неуверенно подошел к стойке, Усач выставил перед ним сначала пиво – пенка еще не до конца опала и лежала красиво, как мыльная, а потом телефон – обычную «трубку», на которую, наверное, звонили, чтобы забронировать стол.
Наум шмыгнул носом, покрутил трубку, почувствовал себя дураком. Вспомнил, как однажды ходил в «Музей СССР» и там вертел круглый диск телефона – этот был почти такой же невнятный.
– Сюда вот нажми, – возник рядом улыбающийся Усач. – На трубочку сначала, дальше код с восьмерки…
Наум покраснел, но кивнул и сделал все, как было велено. На том конце провода долго не брали, потом отозвались.
– Д-добрый д-день, – начал Наум, стараясь сказать все как можно быстрее. – Я б-б хотел записаться на с-сегодня, в б-бар на с-стендап.
– Сколько лет?
– А с-сколько можно?
– Чего?
– В-восемнадцать, – на всякий случай соврал Наум, и Усач снова усмехнулся.
– Имя?
– Н-Наум.
– Окей. Сегодня ты в очереди четырнадцатый, понял?
– Д-да.
– Ну до вечера, – и в трубке раздались гудки.
Наум почувствовал себя увереннее: отпил пива (пенные усы смешно покрыли его верхнюю губу, на которой никаких усов еще не было), пересел за столик и стал ждать картошку. Он разомлел и развалился, вытянув вперед ноги в грязных мокрых ботинках, когда Усач принес глубокую тарелку с красными от паприки жареными дольками картофеля, от которых исходил горячий чесночный дух.