Мороз был легкий, но все равно Наум уже подмерзал, хотелось скорее в тепло и забыть этот нескончаемо длинный день – почти двое суток, если считать от остановки, где его застал звонок матери.
Наум посмотрел на тусклые электронные часы на одном из заводских домов, похоже, это была проходная – полвторого ночи. «Транспорт уже не ходит, наверное», – подумал он. Снег все валил и валил, идти по тротуару было тяжело, Наума болтало и заносило, поэтому он шагнул на проезжую часть и пошел по накатанному колесами асфальту.
Вдруг что-то столкнуло Наума с дороги, даже не понял сразу что, упал рюкзаком на поребрик, не сгруппировавшись толком. Он открыл глаза и сквозь снежную бурю с трудом разглядел перед собой чью-то черную куртку и белую руку, сжатую в кулак.
– Слышь, – сказал стоявший над ним, – деньги есть?
– Н-нет, – ответил Наум, с горечью заметив, что опять заикается. Но тот, другой, и не думал сдаваться.
– Жаль, – сказал кто-то зло. У слов был привкус металла. – Мы проверим, не возражаешь?
Кто-то тряхнул его за куртку, приподнял и начал шарить по карманам. Наум старался разглядеть лицо, но все вокруг было черное, и только снег из-под фонаря вылетал бесцветный, но очень блестящий.
– Опа! – услышал он чей-то довольный голос. – А говорил нет. Нехорошо врать.
Наум хотел поднять голову и сказать, что он сам не местный и практически без гроша и очень хочет уехать, пожалуйста, можно он уедет? Но ничего сказать не успел – отлетел в снег. Удар пришелся ему в подбородок.
Снег обжег его – и на мгновение Наум даже почувствовал облегчение, как будто все кончилось и есть решение: просто лежать здесь, пока не замерзнет.
Он все же попробовал встать вопреки всему – неравной злой силе и даже собственному желанию, но кто-то ногой безжалостно отправил его обратно. Ребро заныло. Потом он увидел, что этих злых стало несколько, они окружили его неразборчивым плотным кольцом.
– Д-двенадцать месяцев, – зачем-то сказал Наум, и несколько ног стали охаживать его по бокам, одна попала в лицо. Губам стало горячо, и Наум обрадовался, что не замерзнет, но кровь остывала быстро. Снег налипал на нее и немного гасил боль.
Наум закрыл глаза.
– Харэ, – сказал вдруг кто-то из нападавших. – В сумку глянь еще, и пойдем.
Наум почувствовал, как кто-то стаскивает с его спины рюкзак, который так славно самортизировал, когда его уронили в первый раз, но сил сопротивляться не было.
– Зырь, икра! Жаль, что без шампусика! – сказал кто-то и начал сумку топтать.
Наум слышал эти глухие звуки и от каждого удара съеживался. Ему было жаль сумку, он с ней сроднился, хотя никакой ценности она больше не представляла, и жаль себя, но он лишь плотнее зарылся лицом в снег и наконец заплакал – горячими слезами мальчика, у которого ничего не осталось.
Хлоя сидит с Ильей на кухне, смотрит, как он наливает вино – себе и ей, кажется, это уже вторая бутылка или третья, она сбилась со счета. Часы на микроволновке показывают полвторого, нужно бы поспать хоть немного, но Илья и не думает ложиться.
Он ходит по кухне голый по пояс, на поясе болтается расстегнутый ремень и звякает каждый раз, когда двигается. Он вообще весь состоит из специфических звуков – про запахи Хлоя старается не думать, зная, что они потом точно будут отдаваться болью. Но звуки: когда Илья ел, у него слегка прищелкивала челюсть, когда он спал, он издавал негромкий свистящий звук, о плотную грудь его, когда он двигался – особенно на ней, все время гулко бился большой жетон, не военный, не настоящий, а так – выпендрежный.
И ремень этот – широкий и тоже выпендрежный – все время был расстегнут и звенел, потому что Илья надевал джинсы сразу после секса, если была не ночь и они шли пить куда-нибудь дальше, причем на голое тело и не застегивал.
Если они встречались утром, Илья варил ей кофе в отельной кофемашине, и та дребезжала.
Если вечером – он быстро и шумно расправлялся с пробками.
Еще он смеялся громко и неаккуратно, как гиена, но ей нравилось. Ей все нравилось в нем – так видишь человека только когда влюблен. Видишь многое, и некоторое – нехорошо, неуместно и некрасиво, но ты прощаешь и умиляешься, это примерно такая же уловка природы, как безусловное принятие новорожденного младенца. Вот он не спит, и кричит, и памперсы, но ты любишь его, любишь, все тебе нравится в нем, даже то, как пахнут его какашки.
– Так, значит, у тебя есть сын? – снова спрашивает Илья, хотя Хлоя уже пожалела, что дала слабину и рассказала ему что-то, чего он совсем не должен был знать. – И когда ты планировала мне об этом сказать?
Илья злится. Хлоя пытается его понять и не может – ведь они обо всем договорились на берегу. Что они просто встречаются, и это радость, и он не должен знать о ней ничего – кто она и как живет, и все остальное личное, а сын, безусловно, очень личное – почему же он нарушает договоренности?