– Вообще-то в приказе «отойти» сказано, а не отползать!
– Видишь ли, Леонтий, рифма получается: атаковать – отползать – передать!
– Твою мать!
– Это в приказ не вписывается!
– Ну, вот ожили в тишине, это хорошо. У нас, наверное, минут тридцать время есть, чтоб укрепить воронку до следующего обстрела. Так что давайте поспешать. Я вылезаю, хватаюсь за тело, а вы меня быстро втаскиваете в воронку.
– Ясно.
– Начнем. Только быстро меня тащите.
Леонтий высунул шапку из воронки, подержал некоторое время. Тишина. Никто не стрелял. Тогда медленно, вжимаясь в снег, он выдвинулся навстречу со смертью, вытянув руки вперед, пополз ужом, бороздя щекой колючий снег. Двадцать сантиметров, полметра, метр. Сердце колотилось так, что, казалось, немцы в дзоте слышат этот стук. Руки ткнулись в мертвое тело. Зацепившись замерзшими пальцами за одежду убитого, Леонтий прошептал:
– Прости, браток! Не по-нашенски это, но так уж вышло.
– Тащите, мужики!
Потянули, как показалось, медленно. «Вот сейчас фрицы начнут стрелять… вот сейчас!» Но стрельбы не было. Снег забивался под ватник, шапка снялась с головы и тащилась между рук. Вскоре Леонтий был втянут в воронку, труп бойца лежал на краю, его лицо было повернуто к ним и заледеневшие глаза, казалось, смотрели в упор.
– Закройте ему глаза! Да простит он нас за это. – Сказал Леонтий, выгребая снег из-под ватника. – Надобно ещё одного подтащить, надёжней будет. Сейчас, малость, передохну и повторим.
Со вторым тоже прошло гладко.
– Документы надо бы забрать у ребят и медальоны.
– Ну, вот, от пуль мы чуть сховались, ну а уж если снаряд упадёт, значит, судьба!
Полуденный мороз не отпускал, небо было затянуто серыми тучами. Лежать в тесной воронке, даже прижавшись, друг к другу, становилось холодно. До наступления темноты было часа три. Эти часы могут стать последними для многих. Вдалеке послышался шум немецкого самолета-разведчика. «Сволочь! Сейчас рассмотрит всех нас сверху, и артиллерия накроет. И всё!»
После проведенной авиаразведки, немецкая артиллерия начала размеренный обстрел. Несколько снарядов разорвалось неподалеку от их укрытия: вот справа – бух, бух, потом слева и, прямо чуть ли не у них в головах – бух. В ушах стучало глухо: бум-бум-бум. А тело, убитого бойца, скатилось им на головы… Примерно через час, артиллерийская стрельба прекратилась так же неожиданно, если можно было так сказать, как и началась. Снежная и земляная пыль, перемешанная с морозным воздухом, провонявшим дымом, пороховой гарью и болотом, медленно опускалась на поле, а ледяная земля гудела и вибрировала, как от боли. «Живы! Живы, опять живы!» Леонтий пошевелил правой рукой, стряхнув землю, потрогал рядом лежащего Григория. И как будто издалека услышал приглушённый голос:
– Чё, ты меня лапаешь, я ж тебе не девка! Живой я, живой!
– Фу ты, балабол.
Слева стал приподниматься Иван, тряся головой. Леонтий придержал его:
– Иван, лежи! Не вставай! Ну, слава богу, живы!
Придя в себя, они сообща вытолкнули тело убитого из воронки. Начало темнеть. Немцы короткими очередями постреливали из дзотов.
Под покровом ночи, оставшиеся в живых, ползком покидали «поле боя», забирая у убитых винтовки и обоймы с патронами, тем самым пополняя свои скудные запасы: патронов бойцам выдавалось по одной – две обоймы, это 10 патронов, на одну винтовку!
Руки и ноги, после многочасового лежания на морозе, практически без движения, в тесной воронке, отказывались выпрямляться и сгибаться. Иван, Григорий и Леонтий, подталкивая друг друга, с трудом выбирались из своего «укрытия», только сейчас они ощутили настоящий холод, который пронизывал «до самых костей», и, стеганые штаны и фуфайка, не спасали от мороза. Зубы стучали дробью от холода и расслабления после нервного напряжения. «Ползти, ползти» – пульсировало в голове. Стыда от того, что они отползают от немецких позиций, не было, было не понимание ситуации…
«Подснежники» и дзоты
Выйдя на «исходные позиции», до ближайших перелесков, куда не могла достать артиллерия немцев, уцелевшие бойцы полка, получив приказ рассредоточиться и окопаться, разгруппировались по своим отделениям, взводам и эскадронам и стали готовиться к затяжному ожиданию, то ли наступления, то ли обороны. При 30-40-градусном морозе, о выкапывании щелей или окопов в мерзлой, ледяной земле, не могло быть и речи, поэтому из воронок устраивали своеобразные землянки, накрывая их ветками, в сосновых рощах сооружали шалаши, тоже, из сосновых веток, засыпали сверху снегом.
Сложнее было спрятать лошадей.
