Моя правота, такая необходимая мне тогда, оказалась никому не нужной.
Несгораемый ящик, в который никто из нас никогда не заглядывал, оказался с двойным дном. Он стоял теперь передо мной, беззащитно раскрытый.
Облигации, целый ворох облигаций.
Чёрная кожаная записная книжка. Адреса, в разных городах. У него было столько знакомых?
Старые письма: «…Тонечка, родная, брось всё, гуляй с ребятишками. Дети должны быть здоровыми». «Ты мне головой отвечаешь за здоровье Толи…»
Орден. Медали. Значок «Отличнику соцсоревнования золото-платиновой промышленности».
Жёлтые, ломкие фотографии: айсберги, белые медведи. Настоящий вечный покой. Унылые берега таёжной реки с облезлыми, подсохшими лиственницами. Старый якут с трубкой в зубах.
А вот и мы с братом, маленькие, толстые. Портрет мамы: глаза горят, улыбка ослепительная – такой я её уже и не помню…
Последней лежала общая тетрадь. Тоже давняя, пожелтевшая. Почерк был уверенный, спокойный, очень разборчивый. Как мне всегда хотелось иметь такой почерк!
Был самолёт.
Иван Сергеевич получил в бандероли «Справочник велосипедиста». Ему пятьдесят два года, двадцать пять лет на Севере. Мечтает после Севера путешествовать на велосипеде.
Ну почему она не пишет? Неужели не чувствует, что для меня теперь вся жизнь в письмах, её письмах?
Ночь, ночь…
Еле сдерживаюсь, чтобы не лечь спать раньше семи часов. Выходил сейчас за льдом. Темно. Небо в тучах. И вдруг как вырвется волчье солнышко – большое, красное, холодное…
Прихожу в дом: «Солнце видел!» А ребята смеются: «Посмотри на часы – это же луна!»
Не поняли.
Третий день нам заказывают самолёт, а его всё нет и нет. Летает где-то.
У Петьки-Подсолнуха болят зубы. Он ходит дутый и не поёт. Странно, вот он пел целыми днями, даже на морозе, и все злились – надоело! А замолчал – сидим разочарованные. Горбунов предложил дверью вытащить ему зуб. Привязать бечёвкой и дёрнуть. Петька не дался. Все возмутились. Пришлось как руководителю вмешаться: «Понимаешь, – говорю, – без песен твоих мы не можем…»
Был самолёт, но почты не сбросил.
Сегодня пролетел опять. Сбросил почту.
Тоня пишет: у Анны затемнение в лёгких.
Мир устроен так, что дети могут пережить смерть своих родителей, а родители пережить смерть детей не могут.
Переставлял пуговицы на кителе – толстею. Наверно, уже больше ста килограммов. Из дома нос не высунешь, жратва – консервы, сгущёнка, шоколад. Вот и толстею.
Говорят, полные раньше умирают. Но я всю жизнь видел, что наоборот…
Последние дни работать трудно: 63–65 градусов. Пообморозились. Полюс холода. Открыть открыли, а закрыть забыли.
Утром стал одеваться – в валенке мышь запищала. Погреться залезла. Выпустил. Убежала без памяти.
Ночью в конуре замёрз вожак Мэрген. Утром потрогал его ногой – каменный. Винить некого, сам вчера привязал.
Сегодня оттепель – 45 градусов.
Сегодня у Толика день рождения.
Интересно, когда-нибудь кончится эта ночь? Устали мы.
Иван Сергеевич заболел. Петька всё смеялся: «Не кашляй, а то простудишься!» По-моему, это не простуда, а кое-что похуже. Молоко-то брали у якутов, а там – повальный туберкулёз…
Отправили Ивана Сергеевича на материк. А когда самолёт улетел, напились как собаки.
Завтра едем с Горбуновым искать Урочище Забытых Теней. Шаман Торганай говорит: «Там есть какая-то река, якуты зовут её Бучугды. Пойдёшь вверх – встретишь одноглазых оленей, а летом – уток с двумя головами».
Что это может быть? Природная радиация? Или сказки Торганая?
Ерунда какая-то… Откуда река? Нет там никакой реки.
Шаман говорит: «Ходи медленно. Каждый шаг может стать последний».
Добрались с Горбуновым до места. Нашли избушку, про которую говорил Торганай. Едва открыли замок – чуть не рассыпался от ржавчины. В пятидесяти метрах отсюда начинаются истоки неизвестной реки.
Завтра сделаем съёмку.
Выехали на нарте в восемь собак в 9 часов утра. Возвратились в 23 часа того же дня. Мороз – 32 градуса, видимость хорошая.
Истоки реки находятся на расстоянии 22531 м от устья.
От узла гор, направление и систему которых определить не удалось, река круто уходит на юг.
Анероид у устья реки 774,5.
Правый берег на всём протяжении почти отвесный…
Дальше в тетради шли чистые листы.
Смутно вспомнилось, что мама говорила однажды про какую-то реку неизвестную и что папа сжёг какие-то карты.
– Мамочка, что за карты папа сжёг?
– А… – неохотно вспоминает мама, – это речка была. Они с Горбуновым ездили, якуты им подсказали, делали съёмку. Там потом урановое месторождение обнаружилось. Его сразу законсервировали почему-то… А отец снял копии с карт и держал у себя – ждал, что когда-нибудь это пригодится, он вернётся и защитит диссертацию…
– И что?
– Да ничего. Пришёл как-то домой от врача, задумчивый такой, расстроенный, да и сжёг.
– Но речку-то он открыл всё-таки?
– Может быть… – вздыхает мама. – Ты ведь знаешь его – он мне никогда ничего не говорил.