На здании Сената на углу горит только одна вывеска над подвальчиком. Бар «Трибунал» – успеваю я прочесть. Да… Каким же надо быть беспросветно молодым, чтобы пойти в этот бар повеселиться? И безразмерно жизнерадостным…
А моя карета в двести с чем-то лошадиных сил медленно катит по Английской набережной. Где-то здесь должен быть дом номер четырнадцать. В прошлом веке это был Английский клуб. Особняк когда-то принадлежал моим предкам, князьям Радзивиллам. Но на доме номер четырнадцать ясно виднеется новая бронзовая табличка: «Особняк Дурново». То ли предки успели его этим Дурново продать, то ли я опоздала, как теперь говорят, «заняться реституцией», то ли просто номер дома перепутала…
Дальше проехать нельзя – всё перекопано. Строится мой Город, бурно перестраивается на стыке эпох, веков и тысячелетий.
«Тойота» оседает на задние колёса и, взревев, сворачивает в ближайший переулок. Пересекает красавицу Галерную и выезжает на Конногвардейский бульвар.
Была, была… Какие стихи писал Николай Агнивцев! Город показывает мне какое-то тайное, для меня одной снятое кино. Кадры мелькают быстро: я вижу тот же угол Галерной, только каким-то далёким и тёмным осенним вечером. И сердце моё замирает… Из-за угла появляется рослый и очень молодой человек со сверкающими карими глазами. Ему лет шестнадцать. Вот он подходит ко мне. Мы берёмся за руки и выходим на Конногвардейский. И сильный ветер нам не мешает.
Начинается наводнение. Вода бежит, обгоняя нас по панели, как метель-позёмка, скользя, журча и завиваясь. Уже редкие прохожие шлёпают вокруг, как колёсные пароходы. Он смеётся, берёт меня на руки и несёт…
Сейчас впереди должен показаться Исаакий, холодное позолоченное сердце моего Города. Здание невероятной красоты и силы. Где же он, Господи? Самый высокий и самый фантастический собор Петербурга?
А высоко в небе несётся освещенный изнутри не то воздушный шар, не то гондола от него…
А… Это маковка Исаакия! Одна только маковка и освещена. Как китайский фонарик. И болтается в чёрном небе на высоте ста метров. А собор пропал, как не было.
Даже «акула капитализма» растерялась и затормозила.
Это мой Город так играет со мной, обманывает.
Говорят, ночью Город спит. Не спит. Притворяется.
Ах, ты мой дорогой… Значит, ты решил со мной поиграть? Такой могучий, таинственный и непостижимый… Легендарный. Странно.
Ну что ж, давай поиграем! Ты будешь мне показывать кино. Про меня. Только художественное, пожалуйста. В стиле ретро. А я… А я попробую немножко разгадать тебя самого.
Я угадала, где твоё сердце?
Из ночной мглы выступили чудовищные колонны, самые толстые в мире. Над ними смутно навис портик. В недосягаемой вышине золотом блеснул купол.
Я радостно смеюсь: угадала! И вдруг чувствую, что мне становится не по себе… Маятник Фуко. Значит, и в самом деле угадала?! Ведь совсем недавно он был здесь, в соборе. Сердце, которое бьётся…
Оказывается, играть с Городом страшновато.
Машина резко разворачивается и уносится по Большой морской к Театральной площади. Подальше от таких открытий…
Вылетаем на Театральную. Мариинский императорский театр! Даже в три часа ночи он сияет огнями. Напротив – Консерватория. Здесь много лет пел Фёдор Шаляпин. Потом тридцать лет – Борис Штоколов.
– А… Я, кажется, догадалась, какой у тебя должен быть голос: задушевный лирический бас, постигший тайны бельканто. Да?
Тишина. Снег.
Машина сворачивает на Офицерскую, улицу раннего моего детства (это у нас дома говорили: Офицерская, она до сих пор всё ещё называется улица Декабристов).
И сразу я вижу себя маленькую на руках у мамы. Крошечная смешная девочка в красном капоре. Мама покупает папиросы в ларьке, а мне – ириски. Только ларька этого больше нет. И мамы нет.
– Ну почему у тебя кино строго документальное? Я же просила художественное! Что меня, всегда, что ли, только на руках и носили?
…Прости. Я понимаю, что моя собственная память не может меня обмануть. И я не хочу поэтому ехать дальше, на Офицерскую.
«Тойота» послушно разворачивается и медленно катит обратно.
– Я знаю, ты – живой. У тебя свой, необыкновенно гордый, непредсказуемый и благородный характер. Ты любишь и страдаешь, как всё живое. Ты любишь Москву, да? И всегда споришь с ней. И без неё не можешь. А мы по мере сил повторяем тебя, потому что усваиваем твой характер. (Ну кто будет спорить, что жителей нашего города отличает особая сила духа?) И ты всё время хочешь соединиться с Москвой, слиться в одно. Скоростная железная дорога, какие-то сумасшедшие поезда… Но это иллюзия, этого никогда не будет! Это невозможно. Вы такие разные!
В глазах резко метнулась белая дорога. Скрип, скрежет. Показалось – машина врезалась во что-то. Нет. Это просто занос и резкое торможение.