Из темноты второго дна несгораемого ящика я вытащила желтоватый листок из папиной записной книжки:
А ещё там лежал ржавый ключ неизвестно от чего и плоский белый камень. Химическим карандашом на камне было написано: «Река Бучугды».
Я уже давно достойна той среды, в которую вошла, когда выросла. И у меня есть всё, что полагается иметь в моем возрасте: отдельная квартира, высшее образование и даже свекровь, которая считает, что я отняла у неё сына и выкинула её из жизни. Однажды я честно попыталась ей этого сына вернуть. Но ничего не вышло. И слава Богу! Муж – не лапоть, с ноги не сбросишь. Я научилась даже не уходить из дома, когда меня обижают.
Однажды мне страшно захотелось вместо отпуска и Чёрного моря уехать в экспедицию искать воду в пустыне. Представился такой случай.
– Ненормальная, – сказала подруга и завистливо вздохнула. – Зачем тебе эта экспедиция? Я бы никогда не решилась.
– С ума сошла? – удивилась мама. – У тебя же дети!
«И муж», – подумала я.
– Валяй! – сказал муж. – Ищи…
Воду в пустыне уехали искать без меня.
Толя живёт один, в однокомнатной квартире. С женой разошёлся. Детей не было.
Спит он на тахте. А напротив на стене у него опять висит голая коричневая женщина, за ней закатным огнём горят мохнатые пальмы…
Оказывается, он до сих пор не умеет сам вставать вовремя. Будильник он всегда ненавидел. Долго искал выход.
– И смотри, что я придумал! – сказал он мне гордо.
К обычному музыкальному комбайну какими-то неведомыми электронными путями он приспособил будильник.
– Смотри!
Перевёл стрелку на восемь. Комбайн вздрогнул, посомневался чуть-чуть и вдруг запел бархатно и вкрадчиво:
– Стань чилавека-а-м!
Давным-давно, когда я была маленькая, папа мне сказал: «Знаешь, я никогда не умру. Просто как только придёт моё время, я опять от вас уеду и больше уже не вернусь…»
Когда он был с нами, мне часто снился кошмарный сон: папа умер, жёлтые цветы, срубленные еловые плети, музыка… Я просыпалась и плакала.
А теперь мне снится, что он жив. «Как же так, – удивляюсь я, – ведь тебя же нет?» «Глупости, – смеётся он, – ты же видишь – я жив!»
Я просыпаюсь – и не плачу. Думаю: зачем я проснулась?
Теперь я учу своих детей, как жить. Как им жить – я знаю, а вот как мне самой – не всегда. Далеко не всегда. Спросить не у кого. Он уехал. Он больше никогда не вернётся.
– Хозяин Неба, дай мне мудрость помочь моим детям. И терпение – не помешать…
Город. Мой город. Мой любимый город.
Как выглядит он в холодную февральскую ночь?
Я еду по ночному Петербургу в блестящей «Тойоте-Камри», обитой изнутри тонкой серой кожей. До чего же тепло, уютно и удобно мне тут! Но цель у меня странная: в три часа ночи я отправилась… просто погулять. Я катаюсь.
Снег сияет, искрится и картинно зависает перед огромным изогнутым стеклом. Но не прилипает к нему – стекло такое хитрое. А я никак не могу отделаться от ощущения, что сейчас должно случиться что-то удивительное и нереальное.
«Тойота», эта японская «акула капитализма», легко и мягко въезжает на Троицкий мост и несётся над чёрной Невой, как по воздуху. Снег сыплется в волны и необъяснимо куда-то исчезает.
Петропавловская крепость светится в двух мощных лучах прожекторов. Почему же она выше, чем днём? Не понимаю. А, это лучи над шпилем перекрещиваются, и ночью крепость вытягивается в чёрное небо.
Дворцовая набережная. За чугунной решёткой Мраморного дворца мелькнул мощный силуэт на коне. Такое впечатление, что на лошади сидит величественно-спокойно не то медведь, не то древнерусский богатырь. Кто это? Неужели памятник Александру Третьему? Ведь там всегда стоял броневичок, на котором въехала к нам Революция… Машина пролетает так быстро, что я не успеваю толком разобраться.
Нигде ни души, прохожих нет совсем. Но Эрмитаж строго охраняется. Сразу четыре милиционера танцуют перед ним на морозе. Что поделаешь, мафия нынче не дремлет, а тут – сокровища всемирные.
Свежая белизна Сенатской площади скатертью расстилается под колёсами. Медного всадника ночью никто не охраняет, он даже не освещен. Ну, этого не украдут!.. Хотя именно его-то и стоило бы поберечь. Пуще глаза. Известна ведь старая легенда: пока он тут стоит – и Город будет стоять, что бы там с ним ни случилось. (Господи, ну что может с ним случиться? Отчего мне так тревожно?)
Гордо протягивает Медный всадник свою державную длань прямо через Неву к Петровской академии, к Университету. Академия закуталась в снежный тюль и едва видна на том берегу – последняя заветная мечта Великого императора.