Ну, голова твоя – это, скорее всего, Смольный. Тут уж всё ясно. Уши – тихий Большой дом на Литейном. С каким-то подслушивающим устройством на крыше.
А вот Петропавловская крепость – наверно, это твоя печень, да? Орган не менее важный, чем сердце. Древние даже называли её Царица Старшая. В печени всё обезвреживается. В крепости этой всегда сидели и погибали те, кто мог тебе навредить. Декабристы, например. Самозванка княжна Тараканова. Печень вырабатывает кровь. А кровь города – это деньги. Ну и где у нас Монетный двор? В Петропавловской крепости!
Зоопарк, должно быть, селезёнка. Рядом с печенью… Довольно загадочный орган. Почему-то можно жить и без него. Но лучше с ним. Недавно выяснилось, что в двадцатые годы прошлого века, чтобы поддержать жизнь львов и тигров, их кормили расстрелянными в крепости белыми офицерами.
Конечно, даже представить я не в силах, сколько страшного ты пережил за эти три столетия. Даже то, что случилось недавно. Что такое блокада? Что такое осаждённый город, заваленный трупами своих жителей? Обстрелы каждый день почти три года?
Но живы ещё те, кто помнит всё это. У всех блокадников есть одно свойство: каждый год с декабря они начинают жить в блокаде. Недавно моя тётка мне говорит:
– Я тут котлеты ела из человеческого мяса и всю семью потеряла, но из города своего родного не уехала.
– Как это?..
– Ну, продавали на улице… А потом по радио сказали: «Не покупайте эти котлеты, в городе мяса нет!»
– Да, – говорю я тётке, – миллион погибших, это и не представить…
– А два – не хочешь? Полмиллиона лежит только на Пискарёвском кладбище! А живые – все работали, снаряды точили, танки чинили. Три года огромная немецкая армия ничего с нами поделать не могла. А знаешь почему? – Она наклоняется ко мне и шепчет: – Теперь об этом не говорят… Но мы же собой всю нашу страну заслонили. Вот откуда два миллиона… Никто отсюда не бежал. Умирали.
Люди умирали от голода через одного. А тебя не бросали. Им казалось тогда, что ты погибнешь последним.
Три города в мировой истории враги осаждали по три года. Карфаген, Трою и тебя.
Карфаген и Троя не выдержали. Их уничтожили. Выстоял только ты.
И пришёл день, когда уже новые, но твои, родные человечки ходили по улицам, гладили эти камни и улыбались.
«Тойота» тормозит перед светофором. И я снова неожиданно вижу кино.
Лето, выпускной вечер. Я окончила школу и первую ночь в своей жизни (правда, белую) свободно гуляю по улицам на законном основании! Господи, до чего же я тогда была счастлива! Причём иду босиком, в одной руке розы, в другой – туфли, новые, лакированные. (Разносить их так и не удалось.) А чулки – вдрызг…
– Девушка, вы что, с луны свалились?
– Почему с луны?
– Ну, в белом платье… («С воланчиками!» – думаю я). – Босиком, – продолжает он. Весёлый такой парень. – Вам говорили когда-нибудь, что вы прелестны?
– Нет ещё, – честно сознаюсь я.
– Я за вами уже почти всю Садовую прошёл. (Да? А я и не заметила. Брови у него стрелами, вразлёт, а глаза голубые, смелые. Глаза творца. Флибустьер!)
– Куда вы идёте?
– Не знаю, – опять честно отвечаю я. По-моему, он сейчас и в самом деле поверит, что я свалилась с луны. – Понимаете, – решила объяснить, – я сегодня…
– Не надо, не надо, – пугается он. Видно, ему хочется, чтобы я осталась незнакомкой, неземным созданием. В белом платье с воланчиками и босиком.
Но у меня тоже голубые глаза. Поэтому инициативу я перехватываю легко. Неожиданно для него.
– А вы – моряк?
– Ага. А как вы угадали?
– А как называются морские ворота Магадана?
– Мм… Не помню.
– Бухта Нагаево. А лучший ресторан во Владивостоке?
– Не знаю…
– «Золотой Рог».
Он не хочет позориться дальше, пытается выплыть, барахтается:
– Нет, я не понимаю… Ночью, одна… Что же вы тут всё-таки делаете?
– Ищу своего суженого.
– А если это я? – И кинжальный взгляд сверху. Взгляд победителя.
– Нет, – качаю я головой. – К сожалению, нет. Мой суженый обязательно будет знать ответы на мои загадки.
Флибустьер столбенеет.
– Счастливой дороги!
Зелёный свет. Машина трогается.
– Спасибо тебе. Кино, конечно, прекрасное. Но мне всё-таки не по себе как-то. Целую ночь катаюсь по твоим улицам и сама не знаю зачем. И целую ночь думаю: ведь опять тебе пророчат что-то страшное скоро…
Один знаменитый заезжий астролог выступал у нас недавно во Дворце молодёжи. Конечно, он знал больше своей аудитории, это ясно было. Я сидела очень близко и хорошо запомнила, какой ужас вспыхнул нечаянно в его глазах, когда кто-то неожиданно спросил: «А вы сами не хотели бы жить в Петербурге?»
– Да вы что? – ахнул астролог. – Да я бы… Ноги в руки, детей в охапку… – Потом сообразил, что был слишком откровенен, и осторожно пояснил: – В катренах Нострадамуса, которые, кстати, плохо расшифрованы, сказано, что вашему городу, к сожалению, скоро предстоят очень, очень большие испытания.
В Нострадамусе-то он не сомневался – предсказания эти полтысячи лет аккуратно сбываются. Одно за другим. Не знал он только, когда именно наступит это «скоро».