В последние дни Темис не могла заставить себя взять в руки газету. Никос тоже ненавидел консервативную прессу.
– Посмотрите! – стонал он. – Посмотрите на это!
– Никос, не злись так, – говорил отец. – Нужно же нам как-то узнавать новости.
– Но вы только посмотрите! Посмотрите на эту счастливую рожу Пападопулоса! С этой газетой что-то не так. Здесь совсем не критикуют то, что происходит.
Накрывая на стол, Темис бросила беглый взгляд на первую страницу. Она видела, что Никос прав, но в то же время не хотела разжигать спор между отцом и сыном.
На следующий день газета и вовсе не появилась.
– Я был прав! – воскликнул Никос с ноткой триумфа. – Ее запретили!
Издатель в качестве протеста закрыл ее.
– Смелая женщина, – сказала Темис.
– По крайней мере, кто-то еще сопротивляется, – промолвил Никос. – Хватит уже с нас бездействия. Надеюсь, что будет больше таких поступков.
От волнения у Темис все внутри сжалось.
Вскоре политические партии распустили, запретили свободу прессы, из страны выгнали несколько иностранных журналистов. Арест Андреаса Папандреу, сына бывшего премьер-министра, также вызвал огромный протест, и вскоре появились слухи о жесточайших пытках несогласных.
– Как ты думаешь, будет война? – спросила у матери Анна.
– Нет, дорогая, – сказала Темис, сама не веря в это. – Уверена, что нет.
В отсутствие «Катимерини» они узнавали новости из других газет. В одной говорилось, что бригадир Паттакос, один из лидеров хунты, посетил остров Ярос, где содержали свыше шести тысяч арестованных. Он заявил, что многих вскоре отпустят.
«Я поверю, только когда это случится», – подумала Темис. И как мы об этом узнаем? Эти люди все время лгут.
Через несколько дней опубликовали список более двух тысяч задержанных, включая членов профсоюзов, врачей, журналистов и художников.
– Даже Рицос! – воскликнула Темис. – Скромный поэт!
– Что ж, правые не сочли его таким уж скромным, – заметил Никос. – Он опасен своим пером, его творения запрещали десятилетиями.
– Это правда,
На второй неделе мая Андреаса Папандреу вместе с отцом официально обвинили в заговоре с целью совершения предательства и свержения монархии.
С момента переворота прошло несколько недель, но жизнь уже странным образом нормализовалась. Слишком рано, думала Темис и переживала, что не было Сопротивления. В то же время ее радовало, что она могла ходить за покупками и готовить еду для семьи, а дети вернулись в школу.
– Что со мной стало? – спросила она себя однажды утром, застегивая блузку перед зеркалом. Она носила старую одежду, в которой выполняла домашние обязанности, и сейчас заметила располневшую талию и седеющие кудри. – Неужели я смирилась?
Темис разочаровалась в себе, но в то же время поняла, что в ней еще горит огонь.
– Если бы меня не заботила политика, – сказала она Йоргосу, – я бы могла просто поливать цветочки и наслаждаться этим летним деньком. Но мне противно то, что происходит. Все это неправильно!
Йоргос старался образумить жену. Иногда он даже прятал газету, когда видел, что фотографии могут вызвать ее возмущение. Так он поступил и в тот день со снимком Фредерики на церемонии посвящения новой главы Православной церкви.
– Королевская семья и церковь держатся за руки с полковниками, – яростно сказал Никос. – Зачем они это делают?
Все сидевшие за столом переглянулись, но ни у кого не нашлось ответа.
Несколько месяцев создавалась видимость нормальной жизни, но в декабре король Константин предпринял попытку свергнуть полковников. Он собрал на севере страны верные ему войска и заявил, что морской и воздушный флот тоже с ним.
– Это гражданская война, – сказал Йоргос, когда они слушали радио. – Войска готовы пойти друг на друга.
Темис не знала, какую сторону презирает больше. Она не станет бороться ни за одну из них и надеялась, что ее дети тоже.
Новый кризис прошел. Лидер хунты, полковник Пападопулос, быстро подавил бунт, и в течение дня королевскую семью вынудили бежать в Рим. Теперь они были в изгнании.
Йоргос больше не прятал газеты с изображением королевской семьи в мехах и драгоценностях. Темис ни капли им не сочувствовала. Напротив, ей доставляло удовольствие то, что они страдают вдали от родины, без возможности вернуться. Столько греков прошли через это, и теперь мало что поменялось.
– Выпустили Андреаса Папандреу! – воскликнул Йоргос, однажды зайдя днем в квартиру.
Если в новостях появлялся хоть малейший светлый проблеск, Йоргос немедленно докладывал жене. Он радостно помахал газетой.
– Все это хорошо, – сказала Темис, – но остаются под арестом еще очень многие… Как насчет других пленных? Теодоракис? Рицос?
Левые обожали как композитора, так и поэта, но хунта их презирала.
– Нечему радоваться, пока не освободят этих двоих – и всех вроде них, – непреклонно сказала Темис.
Йоргос тихо вздохнул. Счастье жены было его самым заветным желанием. Хунта твердо встала у власти, и большинство тех, кто не был арестован и не подвергался гонениям, вернулись к обычным делам.
