— Как же ты бесишь, — зло прошипел он и с грохотом спрыгнул обратно. Я содрогнулась — этот шум определенно услышали в зале, и сейчас сюда наверняка придет разбираться кто-то из старших. Но Дею плевать. Он встряхнул меня за плечи так, что голова безвольно мотнулась в сторону. — Я тебя за волосы выволоку на сцену, если вздумаешь пасануть и сбежать, как трусливая сука! Как ты это всегда делаешь, м!
Как ни странно, его ядовитые, пропитанные ненавистью слова вернули то, чего мне так недоставало — самообладание. Нахлынувшая волна холодной ярости отрезвила, выбив волнение и страх, и кровь вновь закипела в жилах. Оттолкнув Дейдару и одарив его вызывающим взглядом, я глубоко вдохнула, поднялась по ступеням и вышла на сцену. Выдохнула — и, поправив съехавший набок лисий хвост, аккуратно присела рядом с плоской декорацией в виде травянистого пригорка с норой. Тсукури, нервно сжимая и разжимая кулаки, прошел мимо и остановился напротив, в нескольких метрах, рядом с искусственным розовым кустом. Мой взгляд скользнул по огромному залу, который вновь начал ободряюще аплодировать, ожидая, когда мы начнем. Горло сдавило от накрывающих волн паники. Сколько голов, рук и сколько глаз! Из-за кулис казалось, что их меньше раз в пять.
Кто-то из пятого или шестого ряда поднял руку с телефоном, приготовившись снимать, и второй, свободной рукой, приветственно помахал мне. И вдруг… тьма отступила, оставив комок светлой грусти в горле. Она пришла. Она сидит здесь, в зале, и улыбается самой счастливой улыбкой, от которой становится так тепло-тепло, словно и не было всего этого кошмара у меня внутри.
Мама.
И тогда я решила, что буду играть для нее — самого бесценного зрителя в этом зале. И она будет мной гордиться. Будет любоваться мной в этой нелепой рыжей юбке, из-за которой мы с ней оббегали все магазины в городе за прошедшую неделю, а потом обнимет и скажет, что из меня вышел самый очаровательный в мире Лис.
Когда заиграла фонограмма, и Хината, запнувшись, начала читать авторский текст, я позволила себе найти взглядом Итачи. Он сидел буквально в шести метрах, между Обито и Конан, и, скрестив на груди руки, бесцветно смотрел в сторону Дейдары. И как же мне хотелось узнать, о чем он думает. И одновременно — не хотелось.
Отыгрывая роль, я представляла, что это всего лишь еще одна репетиция, и всех этих людей в зале — всех, кроме мамы — не существует. Я кружилась вокруг Дея, улыбалась, качала головой, жестикулировала, а он вёл себя так непринужденно, будто, как и я, никого вокруг не замечал. И только в финальной сцене, последовавшей уже после неловких объятий, которые мне страшно не хотелось демонстрировать Итачи, что-то пошло не так.
— Твоя роза так дорога тебе потому, что ты отдавал ей всю душу, — произнесла я, натягивая тоскливую прощальную улыбку.
— Потому что я отдавал ей всю душу… — повторил Тсукури и взглянул на меня с такой горечью, что стало не по себе, и во мне едва нашлось самообладание, чтобы произнести финальную фразу. Ну, знаете… Ту самую, вездесущую: «ты в ответе за тех, кого приручил», все дела.
И только оказавшись за кулисами, я поняла, что это был за взгляд. Даже несмотря на мои бутафорские уши, хвост и вызывающе рыжие волосы, Дейдара увидел во мне не доброго друга-Лиса. А капризную Розу, которую он продолжает держать под своим стеклянным колпаком. Тсукури назвал цену своего молчания.
— Дай нам еще один шанс. Последний.
Уже на следующее утро Тсукури, как верный пёс, ждал меня у калитки, чтобы вместе пойти в школу, и всю дорогу он трещал без умолку, будто бы не замечая моего отрешенного вида. Я честно пыталась его слушать, отвечая что-то невпопад, но говорил он, похоже, одно и то же: что отныне всё будет по-другому, что мать его больше не посмеет вмешиваться, и что нам стоит сесть в этом триместре вместе, как бы ни противились этому учителя. Он вёл себя так, будто ему напрочь отшибло память о последних месяцах. Будто ничего из того, что случилось после нашего разрыва, не было, и нам всё это приснилось.
Не замечал Дей и моих усталых опухших глаз — почти всю ночь я ворочалась, не в силах заснуть, и тщетно пыталась не заплакать. Убеждала себя, что всё хорошо, и всё случилось так, как должно было быть. Сравнивала Дейдару и Итачи, приписывая Тсукури мифические плюсы, вроде «он любит меня настолько, что готов принять с любыми косяками, а Учиха даже не дал мне шанса объясниться».
Но сердце твердило другое. Привязывать человека к себе шантажом — это что угодно, но точно не любовь.
Когда я сообщила Ино «чудесную» новость, что мы с Тсукури снова собираемся сидеть вместе, она удивленно вскинула брови и сразу же уволокла меня за рукав в сторонку, чтобы вытрясти из меня причину таких перемен. И до чего же жаль, что в Акатсуки нет принятой в других школах жеребьевки с рассадкой учеников. Это бы несказанно всё упростило.
— Мы пытаемся понять, сможем ли снова быть вместе, — без энтузиазма пояснила я, на что Яманака неодобрительно хмыкнула:
