— Ведете себя, как разведенная пара с двумя детьми. Чего ради вы снова сошлись? От большой любви? Что-то я не помню, чтобы ты без него особо страдала.
Не страдаешь — не любишь. Логика от Яманака Ино. И она — та, что спустила столько драгоценного времени на безответную любовь — теперь осуждала меня за слабохарактерность.
— Саске-кун меня не любил, но и надежды не подавал. А ты подаешь. И не позволяешь Дейдаре двигаться дальше.
Я! Не позволяю двигаться дальше! В глотке жгло от невысказанного возмущения, но я молчала. Рассказать Яманака правду представлялось немыслимым, ведь это только подогреет ее любопытство, и она захочет узнать, как именно Тсукури вынудил меня пойти ему навстречу. А уж отбрыкиваться от расспросов с пристрастием до конца года совершенно точно не входит в мои планы.
Урок истории стоял третьим по расписанию. Я не знала, как буду смотреть Итачи в глаза, однако он сам решил эту проблему и очень незатейливо, но вполне доступно обозначил границы нашего дальнейшего взаимодействия. Он поздравил класс с удачными выступлениями, похвалил танец, ровно и беспристрастно отчитал Дейдару за то, что он едва не подвел товарищей своим исчезновением, а затем поблагодарил нас двоих и Хинату за красивый, чисто отыгранный номер.
Во время занятия Учиха не пытался меня игнорировать, но его взгляд не задерживался на мне ни на секунду дольше, чем на всех остальных. Словно ничего нас никогда и не связывало, и я просто часть этой массы, попавшей под его руководство. И это… обижало. Лучше бы он отыгрывался на мне весь урок или, наоборот, совсем не замечал. Тогда бы не было этого гадкого ощущения, что ему всё равно.
— Сэнсэй! — после урока я, как полная дура, ломанулась за ним, чтобы поймать в коридоре. Чего я хотелось этим добиться, не известно даже мне самой. Наверное, чуть более живой реакции на своё существование.
Итачи обернулся и, бегло бросив взгляд на наручные часы, рассеянно спросил:
— А, Хигураши… Ты что-то хотела? — и в спешке добавил: — Только давай побыстрей, а то через пять минут мне нужно быть на педсовете.
И да. В его голосе не было ни капли заинтересованности.
— Боюсь, пяти минут мне не хватит, — я как могла, пыталась скрыть своё разочарование.
Учиха пару раз моргнул, глядя на меня в отстраненной задумчивости, а затем устало вздохнул:
— Слушай, если ты хочешь обсудить что-то, что не касается моего предмета или деятельности класса, то тебе стоит обратиться к кому-нибудь другому. Знаешь, с этого триместра у нас снова начинает работать кабинет школьного психолога, и…
— Ох, нет, — из моей глотки вырвался сдавленный смешок, и я отвернулась, чтобы он не увидел, как я пытаюсь сморгнуть навернувшиеся слезы. — Я вас поняла, сэнсэй. Хорошего дня.
— И тебе, — ударили спокойные слова в мою удаляющуюся спину, в которых отчетливо читалось «и не донимай меня больше».
Следующие три недели выдались такими, будто какой-то студент-троечник с режиссерского факультета взялся снять по моей жизни фильм о параллельной реальности.
Дейдара стал сам на себя не похож. Я уже на третий день от обиды и досады начала превращаться в злобную мегеру, а он всё терпел, улыбался и на мои агрессивные выпады реагировал всепрощением. И это бесило еще больше. Меня раздражало то, как он пытается казаться кем-то, кем он не является. Его глаза говорили, что он на взводе, рот выдавал что-то совершенно другое, а я всё ждала взрыва. И ведь Дею даже не приходило в голову, что влюбилась я в него, когда он вёл себя, как мудак, так с чего теперь меня должно было покорить его новое амплуа пай-мальчика?
Яманака день за днем промывала мне мозги, что я живу-дышу неправильно, и что мучаю и себя, и Тсукури. С чего она вдруг прониклась к нему такой жалостью, я не знала, но в какой-то момент мне начало казаться, что за ее словами кроется какая-то личная драма, о которой она не рассказывает.
Мама, видя моё настроение, начала пристально за мной следить. В выходные дни она контролировала, чтобы я не пропускала приемы пищи, а в рабочие и командировочные просила за мной приглядывать Яхико. И самое отвратное, что она рассказала ему о моей анорексии, и нии-сан принял это слишком близко к сердцу. Нет, он не стал смотреть на меня с жалостью, но в роль няньки вжился охотно. Каждый божий день в семь вечера он заявлялся к нам домой на ужин и просил, чтобы я ела вместе с ним, у него на глазах. Не знаю, с чего мама взяла, что у меня случился рецидив, но подобная опека только еще больше вгоняла в уныние.
И, наконец, Итачи. О-о-о, я бы всё отдала, чтобы иметь самообладание, как у него. Ни один мускул на его лице при виде меня не дергался. Ничего не выдавало хоть какую-то заинтересованность в моей персоне. И тогда я решила добиться его внимания самым идиотским способом, который только пришел мне в голову — начала прогуливать историю. «Уж на это-то он должен среагировать» — думала я, и оказалась права. Итачи вызвал меня в учительскую, когда там находилось еще полдесятка учительского состава, и заявил, что страсть, как хочет видеть мою маму. Ну, хоть кого-то из женщин моей семьи он хочет видеть.
