Через три дня, четвертого июля, что в Америке отмечается как День Независимости, он взял меня на ужин в ресторан отеля W на Lake Shore Drive, напротив больницы. Эта улица ― набережная вдоль озера Мичиган. В этот вечер там собираются все смотреть фейерверки в честь праздника. Ужин начался как обычно с разговоров про него. Ни одного вопроса про мои успехи на тренировках и на физиотерапии, только «Я», «Я» и «Я».
– Ты знаешь, Пол, я думаю, нам нужно расстаться. Мне неприятны твоя ложь, выключенные телефоны, твоя необоснованная ревность. Давай поднимем последний тост и расстанемся по-хорошему. Я выбираю побыть одна…
Только он открыл рот что-то возразить, ударил первый взрыв фейерверка. Я не слышала, что он мне говорил. Я только смотрела на его красное лицо, открывающее и закрывающее рот, это его тело, машущее руками, тыкая в меня пальцем. Я вижу, что он начал потеть. Залпы продолжались. Яркие цвета фейерверков. Вокруг счастливые веселые люди. Все смеются. В этих огнях он выглядел совсем старым. Сморщенный уставший злобный гном.
Слава богу, к тому времени меня уже пересадили в электрическое кресло с голосовым управлением. Под конец салюта, в перерыве между громыхающими звуками, разрывающими небо яркими сполохами, я в последний раз глотнула шампанского, в уме произнося себе поздравительный тост, хваля себя за решение. Я голосом развернула кресло и уехала обратно в больницу. Для меня это был момент истины. Казалось, что и весь Чикаго и этот салют ― все поддерживали и праздновали мое решение.
Этому решению еще поспособствовало и то, что на прошлой неделе он неожиданно появился и присутствовал на моей тренировке с Патриком. Пол наблюдал, как я в подвешенном состоянии бултыхаюсь над дорожкой. Два терапевта сидят внизу, каждый держит меня за ногу и двигает мои ноги, имитируя ходьбу, передвигая их. Патрик поправляет мне комбинезон. Четвертый терапевт меряет давление, пятый придерживает сзади. И еще один человек у компьютера мониторит управление всего этого космического оборудования. Усилиями шестерых терапевтов врачи пытались вернуть мои ноги к жизни. Конечно, жалкое зрелище, я понимаю. Я обратила внимание на лицо Пола. Хотя он и делал вид, что радуется, и подбадривал меня, в его глазах застыл полный ужас и немой вопрос: «Fuck, что я буду с ней делать?»
Мне все стало понятно в этом взгляде. Три года жизни с ним пронеслись перед глазами в одно мгновение. И я очнулась после комы, парализованная. Ярость охватила меня. Я смотрела на свое отражение в зеркале, изо всех сил стараясь почувствовать движение моих ног.
И час их красоты ― Ее паденья час…
Я вылезу, вот увидите!
«Тебе пора, ― прошептала Вета. ― Беги от него! Делай ноги!»
«Да, я согласна, ― грустно сказала Лиза, ― плачевный финал такой бурной истории».
«Победить себя можешь только ты, ― сказала Вета. ― Fuck Лермонтова! Час твоей красоты ― и пошли они нахрен с их падением!»
Она уже кричала в моих ушах: «Шевели ногами, мать твою. Шевели этими долбаными ногами!»
Под громкие финальные выхлопы салюта, я въехала на свой этаж и остановилась возле окна, впитывая мое новое ощущение. Одиночество. Я одна во всем мире.
Нет, не одиночество это было. И я не одна. У меня есть дети. А это чувство какой-то грустной свободы.
Я сидела перед окном и смотрела на озеро, у меня лились слезы. Не знаю, сколько я так просидела. И вдруг услышала позади себя голос: «Как может плакать такая красивая женщина?» Я развернула свое кресло и увидела очень симпатичного мужчину примерно моего возраста. Он был тоже в кресле, пациент этого этажа. «Меня зовут Джеймс, ― представился он. ― Давай, я вытру тебе слезы», ― он отрулил к столу за салфетками и, вернувшись, промокнул мне глаза.
Так у меня появился новый друг. Впоследствии мы каждый день выгуливали друг друга в парке, вместе ездили в магазин за вином и снэками, вместе курили и разговаривали долгими часами. К середине июля, благодаря неустанной работе и настойчивости Келли, у меня уже работала правая рука. Слабо, но все же. Пусть и с трудом, я могла держать сигарету. Я даже шутила, что курить и пить вино – это для меня терапия, развивает мышцы моей руки.
Знак третий. За долгие вечера разговоров с Джеймсом, обсуждая его и мою травмы, мы завели разговор о моем приезде в США. Как оказалось, к нашему обоюдному удивлению, его трагедия произошла в тот же самый день и в тот же год, когда я с детьми приземлилась в Америке, с разницей в несколько часов. Или я сломала шею, чтобы стать его другом в беде, или он сломал шею восемь лет назад, чтобы сейчас быть моей поддержкой. Неизвестно. Мы до сих пор пытаемся это выяснить.
Июль прошел, в принципе, спокойно. Пол, конечно, достал и меня и всех моих родных. Как сумасшедший, он слал всем сообщения. Сначала о своей любви ко мне, а потом о ненависти.
«Майк, скажи ей, как я ее люблю. Спроси у нее, могу ли я приехать». Майк не хотел меня расстраивать и даже не рассказывал. Постепенно это все перешло в дикие месседжи.
«Это доводит меня до сумасшествия. Я не нахожу себе места. Мне плохо. У меня панические атаки».
