Нина спрятала дневник в сумочку и потерла заледеневшие руки – к вечеру похолодало. На детской площадке жалобно скрипели качели, их раскачивал ветер. Печальнее, чем детские площадки и парки поздней осенью и зимой, с запорошенными снегом каруселями и опустевшими аллеями, может быть разве что ушедшая любовь. Нина сидела на скамейке и ждала.
На канале готовились к премьере международного проекта под рабочим названием «Лица». Нину утвердили, она недавно вернулась из Испании, где снимали первую программу, загоревшая и еще больше похудевшая от волнения. Сомов хотел, чтобы новая ведущая выглядела дорого и шикарно. Стилист, стрижка у которого стоила как месяц занятий с логопедом Архипа, долго колдовал над ее волосами и сотворил блондинистое каре, до боли похожее на парик, в котором она играла проститутку.
Нина посмотрела на два темных окна на восьмом этаже. Сгущались сумерки, зажигались огни, но заветные окна оставались пустыми. Где-то лаяла собака, Нину пробирал холод и чувство сладостного одиночества.
– Нина? Что ты здесь делаешь?
У скамейки стоял Коля.
Нине захотелось провалиться сквозь землю. Она дожидалась его за домом, с обратной стороны входа с постом охраны. Это была засада. Во всех смыслах.
– Да ты синяя. Сколько ты тут сидишь?
– Два часа, – от растерянности Нина, забыв о гордости, сказала правду. – Я… просто бабуля сказала, что ты заходил, пока меня не было. Вот я и решила…
– Позвонить не могла?
– А ты позвонить не мог? Зачем заходил? – вспыхнула Нина.
Ей это тоже непросто, как он не понимает!
Коля переступил с ноги на ногу, продолжая возвышаться над скамейкой, как каменное изваяние.
– Как бабуля?
– Все слава Богу.
