– Тебе хорошо говорить, – мальчик бросил на меня тоскливый взгляд, развернул шоколадку. Спирит не поскупился, привёз нормального, а не какой-нибудь подслащённый парафин. – Не ты же, бля, ниггер, не твоя бабушка-шлюха с негром в кустах за «Интуристом» еблась… – эту фразу Леночка произнёс так, словно мантру, словно слышал не один раз и запомнил, не вдумываясь в смысл слов.
– Тоже мне, подумаешь, негры… Ты на Азаева и компанию посмотри – вот уроды! Кавказцы! И ничего, ходят, как будто так и надо. У меня мать была наполовину татарка или что-то в этом роде, я всё детство был узкоглазым! Игорь, вон, тоже… – я запнулся, поняв, что мальчик меня не слушает. Лицо его снова стало пустым и бессмысленным.
«Да ну тебя к чёрту!» – подумалось со злостью. Чего я тут перед ним распинаюсь, жизни его учу! В конце концов, каждый сам себе кузнец или как правильно говорится? Трахаться я с ним не буду, ещё не хватало. А вот поболтать о всяких гадостях… А что, интересно. По ходу, этот шоколадный зайчик специализируется на всяких интимных подробностях и грязном бельишке, а с Игорем на такую тему я разговаривать не могу. Перед Игорем хочется выглядеть таким же, как он – интеллигентным и одухотворённым. И уж, тем более, не со Стасом, с ним вообще лучше лишний раз не заговаривать. Значит, Лена-Лёня «работает» за деньги и сигареты? Ну, они со Стасом недалеко друг от друга ушли…
Жизнь мне показала, в чём разница, и показала моментально.
Итак, я сидел на кровати. Полуголый Лена-Лёня – напротив, держал шоколадку и несколько сигарет, которые я ему выдал «за то, что потратил своё время». Я, оправившись от смущения, рассматривал его с интересом – особенно вот этот застывший взгляд. Иногда он оживал – когда я спрашивал о чём-нибудь постороннем. Но стоило только речи зайти о нём самом – «и как докатился он до жизни такой?» – пустой взгляд и заезженная пластинка: «я – шлюха, моя мать – шлюха, моя бабушка – шлюха, так мне и надо.» Такое ощущение, что кто-то вбивал ему эту установку в голову. Узнал про него я немного – что «этим» он занимается с тринадцати, что его поэтому не трогают, а раньше часто били и постоянно издевались – и ровесники, и постарше парни. Почему? Он не знает. Теперь он иногда получает пинки, если попадётся под ноги тому же Комнину или Азаеву, его заставляют носить женские кофточки и трусики, иногда даже краситься, подписывать именем «Лена» тетради. Учителя знают, но не вмешиваются, потому что никогда не вмешиваются в конфликты между учениками, пока дело не доходит до смертоубийства. «Конечно, – подумалось мне, – тут бы всех погнали поганой метлой, вскройся такая мерзость, а там и до растрат выделенных на ремонт средств недалеко.» Но, в общем-то, мулатик был не то, чтоб доволен, а как-то примирился со своей жизнью. Специально его не бьют. Некоторые из пацанов, например, братья Евсеевы, «зовут покурить» постоянно и относятся почти нормально. Да, в столовой есть ложка и вилка с дырочкой в ручке, которые он должен брать, ну и что?
Я только головой качал. У меня в голове всегда сидело наивное убеждение, что где-то в мире есть люди, которым небезразлично, что творится с детьми, оставленными родителями. Кажется, я это убеждение из Англии привёз, вместе со стеклянным шариком с миниатюрным заснеженным Тауэром и своим британским произношением. Тауэр до сих пор стоит, произношение никуда не делось, а вот мысль о том, что дети кому-то нужны, разбилась вдребезги.
– И тебе не противно? Вот так, с парнями?
– Да как-то всё равно… Когда бьют и издеваются, хуже. А так…
Что так, я не дослушал, потому что в дверь постучали. Громко. По нижнему краю. То есть, дверь несколько раз пнули и знакомый до шершавых мурашек голос втиснулся в щель.
– Макс, ты там, я же слышу! Ты чем там занимаешься, ты, извращенец! У меня к тебе дело есть!
– Черт, – я, отчего-то, в панику впал, – это Комнин! Блин, да оденься же ты и залезь в шкаф или под кровать… Короче, спрячься! – уверенность, что Стасу Лену-Лёню лучше не видеть, была просто непрошибаемой.
Но мальчик сидел, не шевелясь, пристально глядя на дверь. Причём, взгляд у него был не пустым, не испуганным, а…выжидающим. Какого хрена?
– Да спрячься ты, – лихорадочно твердил я.
А потом послышался самый жуткий в этих обстоятельствах звук – в замок со смачным щелчком вошёл ключ.
Какого чёрта! Ключ от моей комнаты есть только у меня!
Мелькнуло в голове воспоминание о том, как меня в ту памятную ночь застукали с Мигелем.
– Макс, хули ты там… – разумеется, вопрос «можно» Комнину задать в голову не пришло. Он ввалился в комнату, в одной руке у него я разглядел тяжелую связку. А он увидел моего собеседника.
И его перекосило. Да так, что меня дрожь пробрала. Стас смотрел с такой ненавистью и отвращением, словно застал нас здесь за убийством или каннибализмом… Впрочем, последнее вряд ли бы его задело.
Улыбка – половинчатый оскал, горящие совершенно нездоровым светом грязно-белые глаза, широкие ладони, сжатые в кулаки – Стас был страшен.
– Развлекаетесь, педики? – выплюнул он. – Ты! – это Лене. – Ну-ка, колись, шалашовка, сколько взял?
