– Взрослые мальчики, а подрались, как… Веригин, от тебя я такого не ожидала. К директору, быстро! Оба! Нет, сначала в медпункт!
Мне с пола вставать не хотелось, было так лениво… А вот Комнин, чтоб он сдох и на могилу к нему никто не пришёл, быстро вскочил. Размазал кровь по лицу рукавом – специально, не иначе, и даже помог подняться мне. Но перед этим – я заметил – посмотрел под ноги и быстро растоптал валяющиеся несколько сигарет и недоеденную шоколадку. Вот мудак!
В медпункте на нас наорали и измазали перекисью водорода. Ко мне сначала сунулись с зелёнкой, но я заявил, что у меня на неё аллергия. Стас просто злобно процедил: «Перекись»,
– и ему сунули вату и флакон. Кажется, его тут побаивались.
В мутноватом, с пятнами чайного цвета зеркале медпункта я себя не узнал. Кто этот мрачный парень с волосами, едва дотягивающими до сантиметра, с тенями под глазами, с ввалившимися щеками? С потрескавшимися и разбитыми губами, с распухшим носом? На мне рубашка тоже была порвана, но, как ни странно, крови вытекло немного и до майки она не дотекла. Я сидел на покрытой толстым полиэтиленом кушетке и смотрел, как Стас, возле раковины, смывает кровь с лица и шеи, пока мне обрабатывают ранки на лице, заглядывают в глаза и спрашивают, сколько пальцев я вижу. Сотрясение? Вряд ли. У меня было уже как-то раз, так что опознать я его могу. Просто дайте мне лечь и поспать…
Стас сидел, полуголый, напротив меня, ему тоже обрабатывали ранки, причём количество окровавленных тампончиков всё время росло. Он что, гемофилик? Но, вроде, нет. Я снова заметил у него на спине и плече слева два шрама – длинных и довольно свежих. От ножа? Откуда они на нём? Сволочь он! Они здесь все – сволочи. Домой, хочу домой. Октябрь уже закончился. Остаётся ноябрь. Полдекабря – и я дома. На Новый год мы со Спиритом уедем в Осло. Или в Париж. Или в Лондон. Или ещё в какое-нибудь цивилизованное и красивое место. А в следующем году, в это же самое время, я буду уже английским студентом. Maxim Verigin. И к чёрту это всё!
Потом мы, как-то, оказались у директора. На Стасе была всё та же майка со слегка замытыми пятнами крови и, кажется, сохла она прямо у меня на глазах.
– Вякнешь что-нибудь, почему подрались – я тебя, урода, прямо в лесочке упокою, – прошептал мне Комнин на ухо, когда мы шли к директору. Это слово – «упокою» – меня насмешило до истерики, и я ржал, как ненормальный, хотя больше всего мне хотелось убежать в свою комнату, залезть в шкаф и там расплакаться.
Так иногда было в детстве. Я боялся оставаться один. Дни были странные, тревожные. «Ты, Максим, посиди сегодня дома, не ходи в школу.» «Ты, Максик, у окна сильно не отсвечивайся.» Отец уходил, а я прятался. Забивался под одеяло, заваливаясь игрушками. Втискивался за диван. В шкаф. Там, вокруг, было темно и спокойно. А иногда ко мне приходил Спирит, тогда – просто Рома, и мы сидели с ним вдвоём, прижавшись друг к другу крепко-крепко, и я чувствовал его дыхание на своём лице. Мы до сих пор иногда так делаем. В шкаф, конечно, уже не влезем вдвоём, но просто так накрыться одеялом и лежать «в домике», натянув его, как полог, ногами… Тут даже не в сексе дело. Кто узнал бы, смеялся бы, конечно. Да пофиг мне, я раз уж решил, что я гей, то, наверное, имею право на чувства…
Вот у кого никаких чувств нет. Этот тупорылый садист сидит рядом. Мы оба смотрим на плешивого мужика с каким-то обвисшим лицом.
– Итак, из-за чего драка? – а, да, этот дебил просил меня не говорить, хотя, ему-то что…
– Не было никакой драки, Геннадий Валерьевич. Просто Макс показывал мне приёмы таэквондо и всё.
Ах ты, сволота, запомнил про таэквондо!
– Веригин?..
– Ну, – мой голос, по-прежнему, звучит неуверенно, – да… мы устроили этот, как его… спарринг… ну и увлеклись.
– Объяснительные пишите!
Объяснительные, мать твою. Сколько я их писал за свою жизнь. По поводу одежды, по поводу непристойного поведения (это когда меня из предыдущей, ещё более крутой гимназии выгоняли… ну, вернее, выгоняли не меня, а Спирита, я ушёл за компанию, потому что целовались мы, всё-таки, вдвоём, а то, что его семья не такая богатая, это несправедливо), а уж по поводу нахождения не в том месте, не в то время… Если бы я стал каким-нибудь великим человеком, то, продав все объяснительные с моей подписью, можно было бы сколотить нехилое такое состояние. Впрочем, похоже, Комнин пишет их ещё чаще. Я отсюда вижу, с какой скоростью лист покрывается его странным почерком. Он у него какой-то очень раздельный и очень примитивный, каждая буква лишь слегка обозначена. И, при этом, иногда встречаются росчерки на полстроки. А у меня почерк тоже раздельный, наверное, потому, что сначала я научился писать по-английски, но твёрдый, изящный, красивый… таким, во всяком случае, он мне самому кажется.
