Подхватив небольшой серенький чемоданчик, я бодро зашагал через знаменитый на всю округу своим криминалом Порт, давший начало современному городу. Построенный в восемнадцатом веке как пересыльный пункт для каторжан, он был расположен в небольшой впадине, и видимо по этой причине получил название Челяба, что в переводе с башкирского означало «яма». Потемневшие от времени бревенчатые дома хранили за своими стенами немало жутких историй и пользовались дурной славой. Это была зона повышенной опасности не только для детского здоровья. Наша барачная пацанва, закалённая в междоусобных драках, и та избегала появляться в здешних местах в одиночку. Портовые отлавливали смельчаков, очищали карманы и нещадно лупили.
Вражеские тылы я миновал без приключений. В светлое время здесь было относительно тихо.
А вот и трамвайная линия – граница, разделяющая сферы влияния портовых и барачных. Дальше – снежное поле, на краю которого виден мой дом. Взглядом я отыскал наши окна, слегка прикрытые ветвями деревьев. Эти яблони лет шесть назад я тайком экспроприировал у хозяев плодово – ягодной станции. Растения прекрасно прижились и ещё при мне дали первый урожай. Теперь они заметно подросли и сравнялись с коньком барачной крыши, с которой в детстве мы с удовольствием прыгали в снежные сугробы.
Словно верблюд, почуявший воду, я прибавил шагу и через пять минут, заметно волнуясь, уже стучал в знакомую до мелочей родную дверь. Лязгнула щеколда самодельного запора, и на пороге появилась мама. Чуть пополневшая, в тёмно – синем платье и в цветастом переднике, она в первый момент не узнала человека в военной одежде. Улыбаясь, я шагнул вперёд, и она припала к моей груди и заплакала:
– Господи, как тебя долго не было!
Я легонько гладил её чёрные кучерявые волосы, подёрнутые сединой, и был счастлив от мысли, что есть место на земле, где меня всегда ждут и всегда рады.
– А где же отец, где Юра? – спросил я её, осматриваясь.
– Да где же им быть, если не на работе и в школе. К вечеру все соберутся.
Несмотря на протесты, мать приготовила на скорую руку популярные уральские пельмешки. Как же иначе? С дороги человек. И пока хлопотала у плиты, мы, перебивая друг друга, делились новостями. Ей всё было интересно: и про инструкторов, и о быте, и о товарищах, и о питании и о самолётах. Об авариях я умолчал, полагая, что с её эмоциональным характером подобная информация может повредить.
За разговорами время бежит быстро. У каждого из нас была ещё куча вопросов, когда в комнату ворвался Юрик. Швырнув портфель на кровать, он кинулся мне на шею и осыпал поцелуями:
– Здравствуй, братишка! Ух, как здорово, что приехал! А я ждал – ждал, да все жданки проел. Ну, рассказывай…
– Наговоритесь ещё, – перебила его мать, довольная бурной встречей сыновей. – Садись к столу, тебе через час во Дворец идти. Он же у нас в музыкальной школе обучается, – это уже ко мне, – не забыл?
– Да ну её к чёрту, чтоб она сгорела. Наказание какое-то. Все, как люди, на улице, а ты не моги. Сиди, как приклеенный, и пиликай. Не пойду!
– Я тебе не пойду! – пригрозила мать. – И не чертыхайся! Мал ещё.
– А что, не правда, что ли?
– Может, и правда. Только я тебя, дурачка, вывести в люди хочу. Вон, посмотри на Иван Лексеича. Так играет, что заслушаешься! И от людей почёт и уважение, и на свадьбах подрабатывает. Какой ни на есть, а прибыток в доме.
– Да хватит тебе, вечно ты меня носом тычешь в дядю Ваню.
Не знаю, чем бы закончилась перепалка, но я тоже вставил слово и поддержал мать:
– Коней на переправе не меняют, Юра. Раз уж запрягся, тяни лямку до конца. Кто знает, что пригодится в жизни?
– Вот-вот, и ты туда же, – надулся Юрик, но быстро остыл и примирительно произнёс:
– Ладно, мам, наливай борща…
Весть о моём приезде быстро распространилась по участку и добралась даже до сестры. К нам потянулись мои старые друзья – братья Григоровы, Ванька Муратов, Витька Черепанов, Галка Куликова и даже Натка Воронина, с которой когда-то у меня был лёгкий флирт. Заглядывали и соседи, очень уж хотелось посмотреть на живого курсанта.
К вечеру всей семьёй нагрянули Евдаковы. Маша выглядела настоящей примадонной. В каждом движении, повороте головы, взмахе рук угадывалось изящество и вальяжность. Её муж, крепко сбитый, подвижный и весёлый человек, явился в форме, полагая, очевидно, что двое военных за столом смотрятся лучше. Из уст Александра Михайловича тотчас посыпались анекдоты. Знал он их великое множество и на любую тему. А его дочка Люсенька, восьмилетнее очаровательное создание из бантов и кружев, уже сидела на моих коленях, смаковала конфету и делилась новостями из второго «А» класса.
Вскоре пришёл с работы отец. Он почти не изменился, был такой же стройный, сдержанный, неторопливый. Мы крепко, по-мужски, обнялись, троекратно расцеловались, он отстранился и с гордостью произнёс:
– Ну, хорош, ну, орёл! Мать, накрывай на стол, праздновать будем.
