Остаток пути до Челябинска я провёл в обществе трёх моложавых женщин. У каждой багаж состоял из сумок, набитых продуктами, от которых исходил дразнящий букет запахов гастрономического содержания. В те годы почти во всех магазинах страны полки ломились от банок с крабами, вкус которых для людей был непривычен и непонятен, других продуктов катастрофически не хватало. Зато столица на удивление иностранцев ломилась от изобилия товаров. Что делать, надо было поддерживать марку благополучного государства перед чванливой Европой. И к этому богатейшему всесоюзному продуктовому складу люди стекались, как мухи на мёд. Сейчас, глядя на баснословные цены на снатку, принявшую статус деликатеса, я понимаю Верещагина из фильма « Белое солнце пустыни», с отвращением смотревшего на опостылевшую чёрную икру…
По моему невесёлому виду мудрая мать сразу поняла, что поездка не принесла мне душевного спокойствия. Деликатно и мягко она пыталась смягчить полученный от Светки нокдаун, но от этого было не легче.
Я обошёл всех своих друзей и знакомых, встречался с приятелями, и мы по старой памяти перекидывались в «шубу» и «очко», играя по маленькой.
Несколько раз встречался с половой разбойницей Нинель, как всегда неутомимой, горячей и страстной.
Однако всё хорошее когда-нибудь кончается. Тепло и сердечно попрощавшись с домочадцами и друзьями, я укатил в альма – матер на решающий штурм последнего Рубикона, за которым уже просматривалась роскошная самостоятельная жизнь.
В учебном полку меня встретила приятная неожиданность. В прикроватной тумбочке, где кроме туалетных принадлежностей и конспектов хранить ничего не полагалось, на видном месте лежали бланки почтовых денежных переводов на общую сумму более двухсот рублей. В полтора раза больше, чем курсантское месячное содержание. Ребята потребовали событие отметить чем-нибудь этаким. Естественно, я был бы свинтусом, если бы зажилил хоть часть гонорара, и потому в ближайшую субботу мы прокутили его в единственном в городе кафе. Вкусили по кружке алтайской медовухи – напитка приятного на вкус, возбуждающего и зовущего на любовные приключения.
Я внутренне гордился, что за мою писанину получил реальные деньги. Этот небольшой гонорар стал сильнейшим стимулом в укреплении связей с прессой.
Должен сказать, что с раннего детства меня привлекали две профессии – военного лётчика и журналиста. Именно военного, а не гражданского. Полагаю, что эта мечта возникла в подсознании с того памятного воздушного боя, за которым я наблюдал в небе Сталинграда во время войны. И с большого количества с жадностью проглоченных книг в детские и юношеские годы. В особенности французского военного лётчика и писателя Антуана де Сент – Экзюпери. Его «Маленький принц» и «Земля людей» меня очаровали.
В последнее время я всерьёз увлёкся Есениным. Его чистые, сердцем выстраданные, стихи обвораживали. Снедаемый завистью и тщеславием, я тоже захотел выразить свои чувства в стиле его письма. В глубоком секрете от всех, почему-то стыдясь ещё не содеянного, я смаху написал такие строки:
На твоих волосах – роса
Заискрилась, как первый снег.
Огоньками горят глаза,
Гибкий стан, словно лозы побег.
Белизною меж алых губ
Отливает полоска зубов.
Каждый кустик тебе здесь люб,
Ты – хозяйка июньских цветов.
И рука у тебя легка:
В переклик петухов на заре
Струйки тёплого молока
Нежной песней звучат в ведре.
Я тебя не видал такой –
Словно горный ручей звенишь,
Будто небо – взгляд голубой,
Радость сердцу улыбкой даришь.
Сегодня я скептически отношусь к своему опусу, и сохранил его, как воспоминание о зрелой юности, но тогда, раз за разом перечитывая написанное, я был твёрдо убеждён, что стих вполне благозвучен и послал его в местную газету под заголовком «Девушке – доярке».
Дней через десять, полный собственного достоинства, я гордо шагал по пути к многотиражке «для уточнения кое-каких деталей», как говорилось в тексте полученного письма накануне.
Табличка на обшарпанной двери гласила, что за ней находится ответственный редактор газеты «Заря коммунизма». Стало быть, сделал я для себя вывод, что есть редакторы и безответственные.
Комната, куда я вошёл, ничем не отличалась от тысяч других казённых. Два стола, заваленных кучей бумаг и папок, тройка стульев, небольшой диванчик в углу и громада шкафа эпохи Людовика четырнадцатого. На стене, прямо над огненно – рыжей головой молодого человека, склонившегося над рукописью, висел портрет Н.С. Хрущёва, необузданность характера которого мне импонировала.
Как выяснилось, с редактором мы были одногодки. «Надо же, – с уважением подумал я, – такой молодой – и уже редактор».
Выудив из груды бумаг моё письмо, он занялся анатомическим препарированием моего опуса. Я ожидал разгрома и позора за мою смелость, но парень предложил заменить синонимами пару-тройку слов. Тогда стихотворение получит право на публикацию.
– Давай, присаживайся на диван и твори, – радостно, словно выиграл в лотерею, предложил он. – А я пока сбегаю на полчасика по делу.
Явился он к обеду, бегло просмотрел мои исправления и пожал руку.
