– А давай! – махнул я рукой.
– Вот это по – нашему, – достал он бутылку из раздутой от провианта сумки, проворно накрыл стол, плеснул в стаканы и поднял один из них:
– Ну, за знакомство. И чтобы дома не журились.
Мы чокнулись, я проглотил густую желтоватую смесь, почувствовал острый свекольный запах и приподнял брови.
– Что, не понравилось? Коньяк местный, «Три свеклы», – улыбаясь, пояснил Остап и нарезал широкие, в ладонь, полосы сала.
– Закусывай, авиация, такого по лётной норме не дают.
Сало действительно показалось отменным. Мягкое, как масло, в меру солёное и слегка подкопченное, с приятным чесночным запахом. Только теперь я вспомнил, что давно ничего не ел. А Остап уже выложил на столик каравай домашнего хлеба, жареного цыплёнка, свежую редисочку и зелёный лучок с маминого огорода. И снова плеснул в стаканы:
– Как говорят мои земляки, давай, друже, выпьем тут – на том свете не дадут, – хитро посмотрел он в мою сторону. – Ну, а ежели дадут, выпьем там и выпьем тут.
Налегая на еду, я, расслабившись, рассказал Остапу о своих злоключениях. Парень бурно реагировал, сочувствуя, вздыхал, и смешно ругал всех девчонок, называя их «рыбьими головами».
От выпитого и съеденного дурные мысли отодвинулись на задний план, настроение улучшилось, и мне было плевать на окружающих. Я благодушно улыбался, слушая бесконечные байки Остапа, и мы наперебой вспоминали курсантские казусы.
Улеглись далеко за полночь, а внизу молодожёны – наши попутчики – негромко хихикали и занимались чем – то возбуждающим.
Было ещё рано, но всех разбудил голос проводницы, громко и бесцеремонно предлагающей традиционный ржавый железнодорожный чай. Мы быстро расправились с остатками вчерашнего пиршества, покурили, хотя я не терпел запаха табака, и чтобы скоротать время, уселись играть в подкидного, неторопливо беседуя о превратностях судьбы.
В Москве у Остапа предстояла пересадка на поезд южного направления. Мы попрощались, как родные, обменялись адресами и обнялись на прощанье.
Остап непременно хотел всучить мне шматок сала, но я не разрешил, понимая, что до Ташкента путь и далёк и долог, а голод не тётка.
Ещё свежи были воспоминания о моём авантюрном приключении лет восемь назад, когда я, увязавшись за дружком, в толпе подростков, отъезжающих на отдых в пионерлагерь, благополучно устроился на верхней полке вагона. До Кыштыма ехать было не близко, и всё бы обошлось, если бы не жалоба одного из попутчиков, что у него из сумки пропал кусок колбасы. Меня никто не знал, пионеры были из соседней школы, и я попал под подозрение. Время, конечно, голодное, и этот злополучный кусок представлял значительную ценность даже для такого толстяка, как потерпевший. Старший сопровождающий это дело уладил по – тихому, однако взял на заметку, хотя вины моей здесь не было, Уж об этом я знал точно, но молча проглотил обиду.
Утром пионерская ватага прибыла на место и расселилась на берегу изумрудного озера в сосновом бору. Я ликовал от восторга, наивно полагая, что затеряюсь среди сверстников, не имея путёвки. И действительно, благополучно прожил в лагере трое суток. Однако рацион оставлял желать лучшего: нас кормили только сушёной картошкой во всём её разнообразии. Но главное, не понравилось чрезмерное внимание к моей особе со стороны воспитателя.
– Что-то я твоих документов не найду, – озабоченно проговорил он на четвёртый день, и я понял, что пора сматываться.
Дорогу на станцию я хорошо запомнил, и, помахав издали рукой гостеприимному дому, бодро зашагал в обратном направлении.
Погони, которой я опасался, не было, но путь оказался заметно длиннее, чем я рассчитывал, и только к вечеру, голодный и обезвоженный до чёртиков, добрался до цели. Сердобольная старушка на вокзале, приняв меня за бездомного, угостила сухариком и объяснила, что поезд будет только утром.
– Правда, – сказала она, – через час с третьего пути отправляется товарняк в твою сторону…
В сумерках я отыскал среди вагонов тормозную площадку, и до утра трясся на голом полу, пока не вернулся в город.
Дома меня встретил отец. После правдивой исповеди он благословил меня крепким подзатыльником и дал кусок чёрного хлеба.
Прошло пол – века, но и теперь, вспоминая его вкус, у меня рефлекторно текут слюнки. Не забылся и ядрёный подзатыльник отца, за всё моё счастливое детство он был единственным от него физическим наказанием…
