…«Летать любит. Летает смело и уверенно. В усложнившейся обстановке принимает грамотные решения. Морально устойчив, идеологически выдержан», – такую краткую характеристику дал мне капитан Сулима в выпускной аттестации. В общем – то инструктор душой не покривил, но про мораль – это он загнул. Какая, к чёрту, мораль, если её рассматривать в классическом виде, если мимо моего взгляда не ускользала ни одна мало – мальски выглаженная юбка. И я очень сомневаюсь, что у молодёжи могут быть какие – то моральные устои. Врождённый инстинкт размножения с потрясающей силой толкает особи в объятья друг к другу. Возникает любовь, сущность которой никому непонятна и ничем не объяснима. А сохранение морали в молодости, с моей точки зрения, посильно только импотентам, онанистам и фанатикам, да и то с большой натяжкой.
Однако это к делу не относится, и вы без ущерба для здоровья можете спокойно пропустить просмотренный абзац.
Аттестацию я раньше не читал и узнал про неё от капитана Кулявцева, моего нового командира звена. Спокойный и невозмутимый, по – спортивному стройный и всегда подтянутый, слыл он в полку лётчиком немногословным, замкнутым и в принимаемых решениях однозначным. Его неторопливые, чётко выверенные движения на земле в точности повторялись и в воздухе. Тонкий расчёт и глубина мышления в воздушных учебных боях вызывали к нему невольное уважение не только у нас, но и у лётчиков старшего поколения.
Меня всегда тянуло к сильным личностям, потому что я был твёрдо убеждён: от них есть что перенять. Как говорят, с кем поведёшься, – от того и наберёшься. И я остался доволен, что попал в звено к Кулявцеву.
Больше месяца мы, новоиспечённые лейтенанты, постигали особенности нового самолёта – МиГ-17, на котором предстояло летать. Попутно изучали район полётов, местные климатические условия, спасательные средства и даже катапультировались на наземном тренажёре. Устройство представляло из себя два направляющих рельса, расположенных градусов под семьдесят к горизонту, по ним, как на салазках, скользило настоящее кресло лётчика, приводимое в движение энергией пиропатрона.
Мы садились в кресло, надевали привязные ремни, строго фиксировали положение тела, отбрасывали предохранительную скобу и нажимали красную ручку. Толчок, получаемый под задницу от взрыва пиропатрона, можно было бы сравнить с ударом телеграфного столба.
Взлетев метров на восемь, где сиденье автоматически вставало не замок, мы сбрасывали привязные ремни и имитировали отделение от кресла. Потом нас осторожно спускали лебёдкой на стартовую позицию. Вот и все дела.
В начале декабря я выполнил с Кулявцевым ознакомительный полёт над предстоящим районом и был восхищён, увидев с высоты Финский залив, Балтийское море и даже полоску земли сопредельного государства. А в конце месяца завершились и контрольные полёты, и мы приступили к самостоятельному совершенствованию техники пилотирования, строго придерживаясь метода «от простого – к сложному».
Накануне Нового года я впервые получил денежное содержание, проще говоря, получку. В кармане оказалась куча купюр, и я решил, что самое время обзавестись гражданской одеждой.
Ближайшим субботним утром пригородный поезд уже вёз меня в Северную Пальмиру. И не только за покупками. Настало время нанести визит брату.
Я быстро отыскал 8-ю линию на Васильевском острове и, полный оптимизма, с букетом роскошных цветов поднялся на третий этаж и нажал кнопку звонка.
Дверь открыл плотный, упитанный, ниже среднего роста мужчина, обличьем напоминающий моего дядю из Баку. Такой же курносый, круглолицый, с блуждающим взглядом из – под пушистых бровей и манерой говорить медленно, осторожно, взвешивая каждое слово. Передо мной стоял двоюродный брат собственной персоной. Бывший фронтовик, он воевал в составе Северного флота, был агентом внешней разведки, и это обстоятельство наложило определённый отпечаток на формирование его поведения.
Моему появлению Иван Николаевич чрезвычайно обрадовался. Мы обменялись рукопожатиями и вошли в его коммунальную, метров в восемнадцать, комнату.
Семья была в сборе. Жена, Нина Львовна, типичная еврейка, была женщина в теле, с явными чертами былой красоты, жеманна и кокетлива. При знакомстве она так и не успела снять с себя нарядный фартучек, под которым прятала распаренные горячей водой после мытья посуды руки. Их пятнадцатилетняя дочка Танечка, тоненькая и застенчивая, осторожно протянула руку для знакомства и чуть ли не сделала книксен.
Комната выглядела богатой. Паркетный пол, натёртый до сияния, столь же тщательно отполированные шкафы, за зеркально блиставшими стёклами которых просматривались золотые корешки привлекательных книг, а между шкафами – красивый мягкий диван с подлокотниками.
В центре комнаты в окружении стульев возвышался, покрытый ковровой скатертью с кистями, круглой формы стол, за ним, ближе к окну прилипла к стене горка, за дверцами которой проглядывались нарядные бокалы, чайный сервиз и несколько фарфоровых статуэток.
