Как и подобает в приличном обществе, мне предложили чай с бутербродами, я не отказался, и мы начали беседу о нас, о родителях, их образе жизни и быте.
Я коротко рассказал о себе и выслушал монолог Ивана Николаевича о его судьбе, начиная с войны и до настоящего времени. Чувствовалось, что ему доставляло удовольствие выговориться перед внимательным собеседником.
Во время беседы ни Нина Ивановна, ни Танечка не задали ни одного вопроса, меня это удивило, но я посчитал, что женщины, очевидно, скромны и застенчивы.
Часа через полтора, надавав мне кучу советов, где можно выгодно и без хлопот приобрести одежду, меня проводили, взяв обещание непременно заходить, если буду в Ленинграде.
В ДЛТ, Доме ленинградской торговли, расположенном рядом с театром Сатиры, я действительно нашёл всё, что искал. Купил добротное демисезонное пальто, шевиотовый костюм, рубашку в полоску и галстук, ботинки и даже шляпу.
С двумя объёмными свёртками я поспешил на вокзал: с минуты на минуту поезд на Лугу должен был отойти, а следующий по расписанию уходил вечером. Носильщик, к которому я обратился, почему– то улыбаясь, сказал:
– Опоздал, лейтенант. Вон он, отходит.
Увёртываясь от идущих навстречу людей, я кинулся вдогонку, надеясь зацепиться за последний вагон. До него оставалось пару метров, я сходу забросил на открытую площадку проклятые свёртки и уже протянул руку к поручню, когда увидел, что перрон кончился.
Удачное приземление меня не обрадовало: бежать по шпалам за набирающим скорость локомотивом было бесполезно. Я с досадой проводил взглядом удаляющуюся от меня первую получку, прокручивая возможные варианты действий, потом пулей выскочил на привокзальную площадь, плюхнулся на сиденье свободного такси и потребовал:
– В Гатчину, шеф. Если обгоним пригородный, плачу в оба конца.
– Нет проблем, командир, – ответил водитель, разворачивая новенькую «Победу».
Я успел взять билет и даже выпить кружку пива в станционном буфете прежде, чем паровоз, отдуваясь паром, подкатил к Гатчинскому перрону.
Честно говоря, надежды, что вещи найдутся, у меня не было. Но повезло. Проводница, пожилая тётка в форменной одежде, когда я рассказал ей о своей беде, осуждающе сказала:
– Как же это вы? Видела, как вы с поездом в догонялки играли. Хорошо, что целы остались. Вот они, ваши пакеты.
Рассыпаясь в словах благодарности, я отдал ей последние рубли и через час был уже дома.
Переход из старого в Новый год всегда почему – то волнителен. Встреча его началась с самого утра в офицерском клубе на торжественном собрании, на котором речь держал сам Лукашевич. Он коротко сказал о достижениях подчинённых, поощрил ценными подарками лётчиков, техников и людей, обеспечивающих полёты, и пожелал успехов в наступающем шестидесятом.
Не знаю почему, но я всё более проникался симпатией к этому угрюмому немногословному человеку. Поговаривали, что в конце войны его представили к званию Героя. Устроив на радостях вечеринку в столовой, он крепко поддал и в пылу гнева посадил шеф – повара в кастрюлю с борщом. Случай хотели замять, но как на грех у пострадавшего оказались влиятельные родственники, и наградные бумаги затерялись в безбрежном море канцелярских транскрипторов. Так ли это было на самом деле, только истории известно. Но озорной, неординарный поступок командира вызывал невольную симпатию и повышал его авторитет в глазах подчинённых.
После официальной части личный состав распустили по домам. Мы переоделись в гражданскую одежду и отправили Саню Балабрикова за провизией в магазин военторга. Я вертелся у зеркала, безрезультатно пытаясь завязать галстук. Наконец, общими усилиями с ним мы справились и дружно отправились на обед.
Девушки – официантки в нарядных передниках и белоснежных наколках хором поздравили с наступающим Новым и накормили фирменным блюдом – мясными рулетиками по – балтийски.
Мы вернулись домой, выпили по маленькой и стали ждать наступления праздника.
Под вечер в нашей квартире неожиданно появился полковник Лукашевич. Заглянул походя, спустившись со второго этажа, где жила над нами семья командира дивизии генерал – майора Назаренко. Был комполка немного навеселе, сердечно поздравил каждого с наступлением Нового года и уселся за стол.
– Ну, рассказывайте, как вы тут живёте, – сказал он и потянулся к стоящему графину. – Девчат, надеюсь, не водите, барбосы. И правильно. В авиации говорят: не люби, где живёшь, и не живи, где… любишь.
Он пододвинул к себе стакан и взялся за графин. Все, кто находился в комнате, приумолкли и в напряжении замерли. Дело в том, что в графине был спирт, которым нас угостили техники.
Ничего не подозревая, Лукашевич плеснул в гранёный стакан бесцветной жидкости и опрокинул содержимое в рот. На мгновение фронтовик замер, вскинул кустистые брови, крякнул:
– Что ж, хорошо устроились. Молодцы.
И ушёл, плотно прикрыв за собой дверь.
Две недели мы с тревогой ожидали соответствующих репрессий, но они так и не наступили. Авторитет командира полка в наших глазах утроился.
