Михайло стоял у окна пассажирского вагона. Остались позади пристанционные строения, корпуса двух заводов и рабочий поселок. Теперь за окном расстилалась степь, где изредка то серебрилась пожня, то печально клонились к земле колосья переспелой пшеницы. Голубой состав увозил Лесняка на север. Не всех студентов сразу призвали в армию — многие остались в общежитии, но Михайлу и Корнюшенко повезло: у Лесняка в кармане — пакет, который он должен по прибытии в Ленинград сдать руководству одного военного учреждения; Евгений едет в Мурманск. Оба друга попали на флот.
В Харькове задержались на несколько часов. Евгения Корнюшенко с небольшой группой призывников пересадили в другой поезд, и Лесняк наскоро попрощался с другом. Смахивая слезу, неожиданно покатившуюся по щеке, Евгений крепко пожал руку Михайлу и сказал:
— До встречи в Берлине! Непременно в Берлине!
Теперь их осталось семеро — тех, что ехали в Ленинград. Старшим в группе был Юрий — высокий, светловолосый, видно, веселого нрава парень — выпускник горного института (Лесняк не запомнил его фамилии).
По прибытии в Москву они переехали с Курского вокзала на Ленинградский, оформили проездные документы и едва успели вскочить в вагон отходившего поезда.
Ночью Михайлу не спалось. Лежа на верхней жесткой полке, он думал о своих родных, о Сухаревке, об университетских друзьях. Заснул лишь в полночь.
Проснулся от сильного толчка, чуть было не сбросившего его с полки. Посмотрел в окно, за которым уже синело рассветное небо, и тут же услышал оглушительный взрыв. В соседнем купе кто-то крикнул:
— Нас бомбят! Смотрите, смотрите снова заходит!
Михайло успел заметить лишь крыло самолета с крестом, успел прикрыть глаза и всем телом прижаться к полке. От взрыва авиабомбы вздрогнул весь вагон, и тут же раздался новый выкрик:
— Ага! Мимо! В лес упала…
— А силища-то какая! Огромную сосну с корнем вывернуло и в воздух подняло, ей-богу!
И вдруг что-то забарабанило по крыше вагона и глухо застрочило.
— Берегись, братцы! — услышал Лесняк все тот же голос. — Свинцом поливает!
Звякнуло и посыпалось в каком-то купе стекло.
— Что ж он, шкура бандитская, вытворяет! — простонал немолодой голос.
И настала тишина. Снова послышался стук колес на стыках рельсов и еще свист холодного ветра, врывавшегося в разбитое окно.
— Вроде исчезли фашисты, — констатировал чей-то голос в соседнем купе.
— Видимо, наши самолеты прогнали, — высказал свое предположение другой.
И тут все повскакивали со своих мест, сбились в кучку, в нервном возбуждении обсуждая только что происшедшее.
— Считайте, что нам посчастливилось, — радостно говорил Юрий-горняк. — Могло случиться, что я и не довез бы вас к месту назначения. А я ведь за вас, хлопцы, головой отвечаю!
«Вот и я побывал под вражеским огнем, — невесело подумал Михайло. — И как досадно: он бросает на тебя бомбы, стреляет по тебе, а ты, совсем беззащитный, лежи и жди, чем все кончится. Вон в какую глубину вклинились фашисты! Как же случилось, что их сюда пропустили?..»
В голове туманилось от этих гнетущих раздумий. Сердце горестно и больно ныло. Что толку скрывать от самого себя: в те минуты он испытывал такой страх, которого до сих пор не знал. В какое-то мгновенье обмер от мысли, что не сейчас, так в другой раз на фронте, в огненной крутоверти боя, оборвется его жизнь. Освоившись с пережитым, почувствовал, что все его тело покрылось холодным и липким потом…
В полдень прибыли в Ленинград.
Михайлу даже не верилось, что он — в Ленинграде, в том городе, о котором в книгах читал, где давно мечтал побывать. На улицах много военных, особенно моряков. Одни колонны, глухо чеканя шаг, проходили в суровом молчании, другие маршировали под музыку духовых оркестров или с боевыми песнями. Лесняк и его товарищи смотрели на эти колонны с завистью.
К вечеру, от усталости едва держась на ногах (чтобы хоть немного ознакомиться с Ленинградом, решили добираться пешком к месту своего назначения), прибыли в учебный отряд подводного плавания. Помещался он в зданиях бывшего кадетского корпуса на Васильевском острове, на самом берегу Невы, где четыре больших здания образовывали просторный прямоугольник двора.
Пакеты с документами у днепровцев принял пожилой капитан-лейтенант и приказал матросу (который, как потом выяснилось, был мичманом) разместить прибывших по кубрикам. Мичман повел их в другое здание, на третий этаж, в просторную комнату, уставленную несколькими рядами коек, — это и был кубрик. Мичман указал каждому его койку и распорядился:
— Умойтесь — и вниз, на первый этаж. Там — камбуз, то есть кухня. Накормим чем бог послал. — И предостерег: — Только поживее, поживее шевелитесь — и запомните, салаги: увальням на флоте не место.
Хлопцы удивленно переглянулись: никто из них не знал, что означает слово «салаги».
После ужина улеглись в чистые постели. Опуская голову на подушку, Михайло подумал: «Глаза сами слипаются. Ох и засну же сейчас!»
Но только им овладел сон, как тишину внезапно нарушил резкий вой сирены.
— Подъем! — подал команду дежурный по кубрику. — Воздушная тревога! Пулей вниз, в бомбоубежище!
