В учебный отряд подводного плавания, на проспект Пролетарской Победы, стекались со всех концов выпускники вузов, и вскоре их собралось около двух тысяч. Новобранцев подстригли «под нулевку» и переодели в робы — брезентовые форменки и брюки, обули в рабочие ботинки и выдали бескозырки.
Изредка здесь формировались подразделения морских пехотинцев, которые вливались в полки морской пехоты. Но в эти подразделения отбирали только опытных матросов. Младшие подплавовцы начали роптать, что не могут терпеть дальнейшего безделья. И им нашли работу…
Однажды все тот же плотный низкорослый мичман Ландыр вызвал из шеренги Михайла и приказал:
— Рядовой Лесняк! Взять в гальюне ведро с водой, тряпку и швабру.
Когда Михайло принес все это во двор, возле Ландыра уже стоял тоненький, худенький краснофлотец-бурят. Мичман указал рукой на административное здание:
— Марш туда! Надраить трапы до блеска! Сам проверю.
Лесняк с бурятом направились к зданию, по ступенькам поднялись на первую площадку. Там Михайло растерянно спросил товарища:
— Что приказано делать?
— Драить трап.
— А что это означает в переводе на обычный язык?
Бурят пожал плечами.
Сверху по ступенькам застучали каблучками две девушки. Они с интересом смотрели на двух матросов, вооруженных ведром, тряпкой и шваброй. Одна из них, светловолосая и круглолицая, с большими черными глазами, сочувственно спросила:
— Вы новенькие?
— А как вы догадались? — поинтересовался бурят.
Девушка улыбнулась:
— Вид у вас такой, будто что-то потеряли.
— Потерять не потеряли, но найти действительно не можем, — сказал Лесняк. — Приказано драить трап. А он куда-то запропастился…
Теперь обе девушки рассмеялись. Светловолосая, оборвав смех, сказала:
— Драить — значит мыть, а трап… Вот он — мы по нему сходим.
И, засмеявшись еще громче, они побежали вниз.
Покраснев до ушей, Михайло чертыхнулся:
— Вот и выставили себя дурнями. Хотя бы эти простые вещи разъяснили. Откуда я должен знать, что здесь обычную комнату в доме называют кубриком, а лестницу — трапом? Что ж, давай драить, пока нам уши не надраили.
Только принялись мыть ступеньки — появился мичман, раздраженно крикнул:
— Эй, салаги! Так дело не пойдет. Сачковать я вам не позволю. Ну-ка, возвращайтесь живее! Вы где находитесь? На бахче кавуны сторожите или несете флотскую службу?!
— Между прочим, товарищ мичман, мы не салаги, а краснофлотцы, — вспыхнул задетый за живое Михайло. — И ехали сюда не ступеньки мыть. Наши ровесники на фронте кровь проливают, жизнь свою отдают…
— Не затем мы столько времени учились, — добавил бурят. — Зачем обижаешь, мичман?
Ландыр сдвинул брови, презрительным взглядом смерил одного, потом другого и спокойно, но властно сказал:
— Что за разговоры? Откуда появились такие ученые? Военный устав на флоте для всех один. Чтоб не были очень умными, объявляю по два наряда вне очереди каждому. После отбоя — драить гальюн. Ясно? Повторите!
Михайло и бурят повторили приказ.
Вечером в кубрике Лесняк подошел к краснофлотцу Ефимову. Тот сидел на койке и, вытащив из сумки противогаз, рассматривал его, словно впервые видел. Высокого роста и такой же полный, как мичман, он, подняв на Лесняка глаза, озабоченно спросил:
— Присматриваюсь, налезет ли на мой котелок. — И спросил: — Как настроение, земляк?
— Плохое, — вздохнул Михайло и рассказал о стычке с мичманом, о двух нарядах вне очереди.
Ефимов улыбнулся и посоветовал:
— Перестраивайся, друг. Казацкая или там студенческая вольница кончилась. Запомни: приказ командира не обсуждают, а выполняют. Учись повторять «Есть!» и «Так точно!». За «салагу» не обижайся. На флоте издавна салагами называют матросов-новичков. Сачок — это уже хуже. Сачками окрестили лодырей и ловкачей, вообще тех, кто уклоняется от службы, от тяжелой работы. Я еще до института отслужил флотскую на Черном. В то время, бывало, некоторые командиры пытались при случае списать сачка на берег или на другой корабль.
Положив противогаз в сумку, Ефимов повесил ее на списку койки.
— Все это полбеды, — продолжал он. — Служба есть служба. Меня, как многих других, беспокоит другое: собрали нас, людей с высшим образованием, две тысячи человек и маринуют. Почему мы здесь мурыжимся, когда на фронте такое творится? — Он осмотрелся и, понизив голос, сказал: — Я уже со многими здесь говорил. Может, это… измена? Наверняка в Москве не знают, что мы здесь чахнем от безделья. — Ефимов снова осмотрелся и доверительно проговорил: — Только между нами: в Комитет обороны пошло письмо. На имя самого Сталина.
— Разве ему сейчас до нас? — выразил сомнение Лесняк.
— Пусть не он, кто-нибудь из его помощников прочтет, — сказал Ефимов. — Но это же безобразие — нам, может, завтра на фронт идти, а нас ничему не учат. Многие из нас и винтовки в руках не держали. А ведь надо уметь стрелять прицельно, штыком и прикладом орудовать, гранаты бросать… Нет, здесь что-то не то…
