— Значит, знаете, как хлеб делают? — весело подмигнул Савченко соседу и продолжал: — Можете и осот от березки или сурепку от буркуна отличить?
— Могу, Савченко, — принимая шутливый тон, мягко улыбнулся лейтенант. — Даже суданку с африканским просом не спутаю.
Недовольный несколько фамильярным тоном гармониста, Осипов с виноватым видом пояснил взводному:
— Савченко недавно у нас, раньше служил на торпедном катере. Списали по принципу: на тебе, боже, что нам негоже. Говорят, недисциплинирован был — жуть. Ну и наказали! Щуку бросили в воду. Очень уж он насчет женского пола шустрый. То в глухой аллее девушке голову задуряет, то с забора на прохожих молодиц пикирует. И надо же так случиться, что он еще и гармонист: к вечеру в субботу и воскресенье от женских делегаций отбоя нет: «Одолжите хоть на часок вашего рыжего гармониста». И лейтенант Лашков его отпускает.
— Ты, сержант, цепью меня к сопке приковал бы, как того Прометея, — добродушно смеется гармонист.
В разговор вмешался молоденький Ганеев:
— И почему к нему, рыжему и конопатому, девушки льнут? Хоть убей, не пойму. Из-за него сопку колючей проволокой огородили и караульных ставят.
— Девушки и молодицы за версту чуют настоящего моряка, — отшучивался Савченко, пробуя лады гармони. Затем растянул мехи и запел:
— Ну на кой черт нам твой Махно? — недовольно проговорил Осипов.
— Это для настроя, сержант. А сейчас мы — нашенскую, заветную.
Из-под его пальцев поплыла другая мелодия — медленная, сдержанная, даже суровая, и торжественно зазвенел голос гармониста:
Песню сразу же подхватили, сильные молодые голоса заполнили всю землянку. Они словно вливали в грудь Лесняка твердость и отвагу:
Краснофлотцы оживились, в только что пригасших взорах вспыхнули огоньки решительности, готовности к бою, загорелась вера в неизбежность победы. Спели еще несколько песен. Когда настала пауза, Лесняк спросил гармониста:
— Фамилия у вас украинская и акцент… Выходит, мы земляки — оба с Украины? Семья ваша эвакуировалась?
— Можно сказать, что эвакуировалась, только очень давно, — ответил гармонист. — Мои предки еще со времен Столыпина переселились с Полтавщины, из Миргородского уезда, в Приамурье. Может, слышали, есть такая местность — Зеленым Клином называется? Там много украинских сел. А мне так и не удалось побывать на Украине. Мой дружок по торпедному, Гордей Сагайдак, бывало…
— Гордей Сагайдак? — живо прервал его лейтенант. — Не из Сухаревки ли он случайно?
— Так точно, сухаревский, — весело подтвердил Савченко. — А разве что?
— Так он же мой друг, — сказал Лесняк. — Буду рад повидаться.
— Это я вам устрою, — добросердечно пообещал Клим.
Осипов улыбнулся, а боец Ольгин сказал:
— У нас, на Кубани, тоже много украинцев живет. Жена моя не так давно писала, что и этим летом виды на урожай были хорошие. А сейчас и туда фронт приблизился. Не успеют собрать хлеб. Если бы мне до войны кто-нибудь сказал, что немец в наши края придет, — я дал бы ему прикурить, чтоб не брехал, а теперь — нате вам! — правда… А ты сиди тут и волосы на себе рви.
Зенитчики поддержали разговор о положении на фронте, шутки и смех умолкли, все мысленно перенеслись туда, где шла жестокая битва с фашистскими ордами, куда всей душой стремился каждый из них.
Сержант Осипов сменил пулеметную обслугу, и бойцы, вернувшиеся с огневой, поставив на трапецию свои винтовки, сняв противогазы и патронные сумки, расселись среди товарищей и стали прислушиваться к разговору. Среди них был и ефрейтор Орленков, высокий, крутоплечий наводчик с быстрым и цепким взглядом умных серых глаз, с острыми скулами и широким чистым лбом. Его открытое мужественное лицо, твердые, уверенные движения и постоянная готовность к действию нравились всем бойцам. Выбрав удобный момент, Орленков вклинился в разговор, решительно заявив:
— У меня в груди столько накипело, что иногда кажется: если бы вырвался на фронт — в первом же бою целой роте фашистов повыпускал бы потроха. А после этого пусть и мне амба. Сидишь здесь, как на приколе, и не знаешь — за какие грехи.
— Кому-то же и здесь надо, — поучительно заметил сержант Осипов. — Японцы вон — под боком.
— Тебе легко говорить! — огрызнулся Орленков. — Твоя семья где? За Волгой. А моя с первых дней войны под немцем оказалась. Ну, отец, может, в Смоленские леса подался — партизанит. А мать и сестры гибнут в оккупации. Они ждут, что я приду, освобожу их, а я здесь, на сопке, изо дня в день смотрю в небо. Хоть головой об стенку бейся.
— Моя семья — за Волгой, — с обидой в голосе повторил Осипов. — А ты не видишь, что фашист на Сталинград нацелился?
Лесняк, молчавший до сих пор, решил, что от него ждут слова.
