Моника подбежала к Радичу, перевернула его на спину. Автоматная очередь наискось прошила ему грудь.
…В вещмешке лейтенанта Моника Кандате нашла тетрадь с его стихами, а также записку:
«Если погибну, прошу переслать эту тетрадь в Киев — поэтам Сосюре или Малышко…»
…В старой хате возле узкого окна сидит седая мать. Идут холодные осенние дожди, они глухо шумят, смывая с деревьев пожелтевшую листву, прибивая к земле пожухлую траву. Изредка порывистый ветер бросит горсть капель в окно, и они забарабанят по стеклу, и снова глухой монотонный шум… Мать глядит на вороха уже почерневшей картофельной ботвы, лежащей посреди двора, переводит взгляд на тускло поблескивающие листья бузины под окном, замечает сломанную веточку и белые острые усики древесины в месте перелома. «Будто сломанная человеческая кость, — думает мать. — Кто знает, чувствует ли дерево боль? Пожалуй, чувствует…»
Сломанную веточку вдруг заволакивает туман, она расплывается и тает в нем, а вместо нее выплывает плечистая фигура Зинька. На голове у него каска, на плечах — плащ-палатка, какие мать видела на воинах-освободителях, поперек груди висит автомат. Сын сдержанно улыбается ей, словно говорит: «Встречайте же, мама, вот я и пришел с полной победой! Из самого Берлина вернулся…»
Мать прижимает к груди руки и чувствует, как сердце быстро-быстро колотится, а ноги немеют. Она опирается руками о подоконник, чтобы встать и бежать навстречу сыну, но в полусне видение исчезает…
«Ой, долго, видно, еще ждать! — думает она, вздыхая. — Где еще эта Рига и где тот Берлин… Долго еще шагать твоим натруженным ногам, сын мой…»
На другой день утром Виктор, собираясь в бригаду на работу, обратился к матери:
— Странный мне, мама, сон приснился — никак из головы не выходит: яркое солнце все золотом сияет, а по форме похоже на тарелку. Смотрю на него, смотрю, а оно оторвалось от голубого неба и падает. Я обмер: что же будет, если оно расколется?! И, подставив руки, поймал солнце-тарелку и тут же бросил его обратно в небо. А оно упало и с тихим звоном раскололось. Посмотрел я вокруг — всюду на земле черная ночь. Хочу кричать, даже вроде бы и кричу, но голоса своего не слышу. Тут я и проснулся.
Только умолк Виктор и стал натягивать на голову свою кепку, как мимо окна промелькнула тень и в хату вошел почтальон, седоусый дед Трофим, и, постояв молча у порога, каким-то хрипловатым, будто не своим голосом сказал:
— Крепись, Ганна. Похоже, что принес я тебе лихую весть.
И протянул ей письмо. Она не могла сдвинуться с места, не могла поднять руку, чтобы взять конверт. Его взял Виктор, вскрыл и после долгой паузы сказал:
— Похоронка, мама…
Она долго, долго смотрела на Виктора, все плотнее прижимая к груди жилистые, узловатые руки, и едва слышно, побелевшими губами произнесла:
— Вот тебе и сон… Как же мы будем без солнца? — И вдруг, словно в ней что-то прорвалось, заголосила, заламывая руки: — Как же мы будем жить без нашего солнца, без Зиня нашего?!
Прижавшись головой к дверному косяку, вздрагивая всем телом, рыдала старая мать.
…За Гнилым Углом, неподалеку от бухты Тихой, в лесу была небольшая поляна. Еще весной, когда Лесняк работал в редакции газеты «На рубеже», офицерам штаба ПВО и политотдела эту поляну отвели под индивидуальные огороды. Здесь была целинная земля, густо поросшая травой. В свободное от службы время и в выходные вскопали ее, твердую как камень. Выделили там и Михайлу небольшой участок. Он посадил немного картофеля, помидоров, морковь и капусту. Работал охотно, хотя и не очень верил, что здесь могло что-то уродить. Участок буйно зарастал сорняками, так как прополку Лесняк делал редко, над ним даже посмеивались в редакции, но, к удивлению многих, урожай был хорошим. Теперь он привозил со своего огорода молодую картошку, капусту и даже помидоры, и Батавин готовил еду, называя ее: «борщ-рагу по-батавински».
Однажды Михайло пригласил в гости Иру, и Борис Николаевич угощал ее своим фирменным блюдом. Ира охотно ела и до небес превозносила кулинарные способности Батавина.
— А в воскресенье милости прошу к нам, — сказала она. — Я угощу вас котлетами из корюшки. — И с гордостью добавила: — Моего собственного производства.
В воскресенье Лесняк и Батавин пошли к Журавским. Домик, половину которого занимали родители Ирины, очень понравился Батавину тем, что стоял на высоком берегу залива, почти над самым обрывом. В небольшом дворике, огороженном невысоким забором, росли десятка два сливовых и абрикосовых деревьев, а вдоль забора и между деревьями цвели георгины и мальвы. В этот день ярко светило солнце, серебрилась беспредельная водная даль, сверкали белизной стены домика. Свежесть воздуха остро пахла морем и, казалось, наполняла каждую клеточку тела.
Ирина устроила стол в маленькой беседке, увитой диким виноградом. Отец, Андрей Тихонович, и мать, Надежда Павловна, встретили гостей радушно, сразу же завязался непринужденный разговор.
