Заходившее солнце бросило в окно сноп тускло-красного света и напомнило ему еще одно предвечерье — в родной Сухаревке. Это было в конце июля, еще до отъезда Михайла на вступительные экзамены. Мать не пошла на работу, она с самого утра принялась белить хату. Михайло, просидевший весь день над книгами, к вечеру вышел во двор, сел на камне у колодца, неподалеку от матери, белившей как раз боковую стенку.
— Мама, помочь вам? — спросил ее.
Стоя на коленях, опершись одной рукой о завалинку, другой макая щетку в щербатый глиняный горшок с разведенной известью, она посмотрела на сына и весело откликнулась:
— А чем ты поможешь? Белить хату — не мужская работа.
— Хата и так была белой, — заметил Михайло. — Зачем вам лишние хлопоты?
— В другой раз и я, может быть, не спешила бы, — ответила мать, певуче растягивая слова, с какой-то особой мягкой теплотой в голосе. — А теперь… Ты вот-вот поедешь в институт поступать, а там… и не заметим, как Василька придется встречать. Кончается его служба, хвала господу. Будет идти домой, еще издали увидит: хата не побелена. Подумает, родненький, что не очень-то его и ждали. А ведь мы его ждем!.. Долюшка моя! Иногда кажется — не дождусь, сердце не выдержит… — Помолчала в раздумье, убрала прядку волос, выбившуюся из-под белого платка, и добавила: — Придет Вася, сойдутся люди… Нет, сын, к этому надо заранее подготовиться. Вчера намекнула Федору Яцуну, бригадиру нашему, он, спасибо ему, не отказал: что нужно, говорит, то — нужно. Знаю, говорит, солдата своего этой осенью домой ждете. Пришли, говорит, вместо себя Олесю. И словно в шутку добавил: «Вы, говорит, с Захаром не забудьте и меня пригласить на чарку». — «А как же, говорю, Федор Сидорович, вас уж никак не обойдем…»
Так и запомнилась эта картина — мама и хата, щедро освещенная красными лучами солнца, игравшими в стеклах окон.
И вот Василя нет… Неужели это так просто… Был человек и — нет его? Плотно сжимает губы и еще ниже опускает голову Михайло. Промелькнула мысль: «Как там наши в Сухаревке, где они силы берут, как на ногах держатся, особенно мать?!»
Еще из дому написал письмо на Дальний Восток товарищу Василя по службе, Валентину Плахте, от которого здесь, в городе, после вступительных экзаменов получил первое известие о гибели брата. Просил, чтобы Валентин подробнее написал, как все случилось и где похоронен Василь. А через несколько дней по приезде на занятия получил письмо от отца. Он сообщал, что его, Михайла, письмо вернулось домой с надписью на конверте: «Адресат выбыл». Что бы это могло означать? Может, Плахта уже демобилизовался?
Газеты все еще пишут о событиях на озере Хасан. На днях в одной газете увидел большую статью: «Жизнь и смерть военкома Пожарского». В ней описывалось, как батальон, где военкомом был Иван Пожарский, штурмовал сопку Пулеметную возле реки Тюмень-Ула, как в атаке был убит комиссар, но о брате не упоминалось…
Однако время идет, надо приниматься за дело, надо учиться.
И Михайло пошел в читальный зал городской библиотеки, взял нужные книги, отыскал нужные страницы.
Но в голову ничего не шло. Он думал о брате, о родных, о своем степном крае, смотрел в книгу, а видел родные поля, которых так не хватало ему сейчас. В читальне появился Бессараб, подошел на цыпочках к Михайлу и, наклонившись, прошептал ему на ухо:
— Беги поскорей в наше логово, книги твои я сдам.
— Что случилось? — испуганно спросил Михайло.
Бессараб замялся, но пояснил:
— Да… ничего особенного. Письмо пришло с этого… с Дальнего Востока, на твое имя.
— Где оно?! — даже вздрогнул Михайло. — Ты захватил его с собой?
— Сюда? — Микола на мгновенье стушевался, но быстро опомнился. — Да понимаешь… Я же не знал, что ты здесь. Случайно зашел, а письмо положил на койку… Да что болтать, пулей лети в спортзал…
Вбежав в спортзал, Лесняк еще издали бросил взгляд на свою койку — никакого письма на ней не было. Подбежал, приподнял подушку, отбросил край одеяла — письма нет… Не может быть, чтобы Микола решился шутить такими вещами. Он осмотрелся и увидел группу студентов, стоявших около стола. Они делали вид, что не замечают Михайла. Значит, коллективный розыгрыш…
«Им бы позабавиться, а мое сердце разрывается на части», — раздраженно подумал Михайло. Резко крикнул стоявшим у стола:
— Эй вы, крокодилы! Кто из вас письмо взял?
Несколько студентов повернули к нему головы.
— Вот и Мишко наш, — послышался голос Зиновия.
Парни расступились, и Лесняк увидел военного, сидевшего за столом.
У Михайла подкосились ноги, в голове помутилось: «Вася!» И тут же бросился к брату:
— Вася! Живой!
Военный встал и улыбнулся. Отводя левое плечо назад, сказал:
— Плечо, Мишко… Побереги мое плечо…
Михайло успел уже заметить, что рука брата на перевязи.
Обвив его шею руками, он вдруг заплакал:
— Василь! Живой! Я верил! Я знал, Василечек…
Старший брат, обнимая его, успокаивающе приговаривал:
— Не плачь, Мишко. Ну, ну, хватит, родной мой. Все хорошо, Мишко!
Студенты немного отступили от братьев, некоторые отвернулись, другие опустили глаза или смотрели на эту сцену исподлобья. Некоторые незаметно утирали слезы.
