— Ты, идеалист несчастный! Будешь своих невест соперникам отдавать без боя — бездомным бурлаком всю жизнь проживешь. Какой-то сопливый парень Настю у него отбил. Да я из него все кишки выпотрошил бы и собакам бросил!..
— Оставь его, — вступается за Лесняка Радич. — Мы и так знаем, какой ты геройский парень.
— Пусть не будет карасем-идеалистом! — не унимается Корнюшенко. — Пока что в жизни все берется с бою.
Койка снова заскрипела — Евгений демонстративно повернулся лицом к стене.
И дернул же черт Михайла за язык — поделиться с хлопцами, рассказать о Насте и Катеринке. Теперь на досуге точат на нем зубы.
Вспомнилось ему далекое: он и его брат Василь теплым летним вечером, вернувшись с гулянья, легли спать в сарае на сене. Дверь раскрыта, и Михайло из темноты видит тускло-голубой прямоугольник — луна гуляет по небу, заливает голубизной двор. На окраине села поют девчата, а здесь, в сарае, пахнет свежим сеном и привядшими васильками, пучки которых Олеся понатыкала за перекладину. В соломе шелестят мыши, под потолком то и дело отзывается сверчок…
Из задумчивости его вывели шум и какая-то громкая возня. Оглянувшись, увидел: Микола и Зинько учинили дружескую потасовку посреди комнаты, с грохотом сдвигая с места мебель. Длинный Корнюшенко стоял на своей койке и, чуть ли не упираясь головой в потолок, подстрекал:
— Дидро! Чего манежишься! Дерни Зинька на себя и — через ногу.
Отфыркиваясь, Радич укорял Миколу:
— Э-э, шевалье, нечестно — подставлять подножку ближнему!
— А ты не хватай за сорочку, — кричал разгоряченный Бессараб. — Раздерешь — в чем я на танцы пойду?
Они забавлялись и не знали, что как раз в этот вечер по приказу Муссолини армада итальянских военных кораблей взяла курс к берегам Албании, чтобы захватить эту маленькую страну. Гитлер уже отдал приказ о передвижении немецких войск к польской границе. А в Англии в палате общин продолжались многочасовые необычайные дебаты. Предав Чехословакию, руководители Франции и Англии уже начинали понимать, что их политика «умиротворения» обречена на провал.
На берегу Темзы, за стенами окутанного туманом Вестминстерского дворца, никогда ранее не слышали подобных заявлений. Выступал один из творцов мюнхенского сговора Невиль Чемберлен. Переходя к вопросу о взаимоотношениях Англии и Советского Союза, он сказал, что хотя идеологические различия существуют, но «дело обстоит так, что эти расхождения не имеют значения при решении вопросов об отражении агрессии». Черчилль, тот самый Уинстон Черчилль, который посылал английские войска на Мурманск и Архангельск, чтобы задушить молодую Советскую власть, тот Черчилль, который говорил, что большевизм надо уничтожить в колыбели, — теперь решительно поддержал предложение о союзе с СССР. Посмотрите на то, — говорил он, — как Советский Союз из года в год превращается в страну железа, стали и электричества… Он имеет огромную силу сопротивления, и мы не можем отказываться от сотрудничества с ним. Я обращаю внимание правительства на тот факт, что, если мы вступим в войну с Германией, не заручившись помощью со стороны Советского Союза, мы попадем в западню. СССР — единственная страна, воздушный и морской флот которой мог бы нанести решительный удар по немецким силам…
Обо всем этом они узнают от Сваволи.
— Послушай, — остановил Лесняка в коридоре общежития Сваволя, — каким языком заговорили с нами англичане! — Размахивая газетой, он рассказывал о необычной дискуссии в палате общин.
— Как ты все это расцениваешь? — поинтересовался Михайло.
— А что тут расценивать? — спросил Алексей. — Англия привыкла чужими руками жар загребать. Хитрят, хотят, чтоб мы доставали для них каштаны из огня.
Лесняк подумал: «Если так быстро раскусил английских политиков Алексей, то наверху и подавно разберутся, что к чему…»
Левко Палагута и Аркадий Фастовец организовали экскурсию литфаковцев на металлургический завод. Многие из студентов, в том числе и Михайло, впервые увидели домну, впервые присутствовали при выпуске плавки. Это величественное и даже грозное зрелище приятно поразило, до глубины души взволновало всех экскурсантов. Завод был старый, дореволюционный, но его недавно модернизировали. Гигантские доменные и мартеновские печи, огромные литейные цеха давали студентам представление об индустриальном могуществе страны.
— Вот это машинерия! — восторженно восклицал Бессараб. — Дома я работал на току возле двигателя молотилки. Котел нагревали, сжигая под ним солому. Я воду носил, и то чувствовал себя чуть ли не механиком. А здесь — домна, этот фантастический рев огня и металла, грохот кранов и железнодорожных платформ!
— Рядом с домной я вдруг почувствовал себя удивительно ничтожным, — говорил Радич. — Не мог отвести глаз от доменщиков и сталеваров — этих богатырей в шлемах. Вот они — современные Ильи Муромцы и Василии Буслаевы…
Побывали литфаковцы и в прокатном цеху, и на трубном заводе. На трубном инженер-экскурсовод, переводя студентов из одного цеха в другой, миновал новый большой корпус. Лесняк поинтересовался, почему они в него не зашли.
